. Вступив на территорию парка, они 
проскакали немного вдоль северной его части и остановились. Было ясно, что 
именно здесь они и разобьют свой лагерь. И мы повернули к своим.

Они ждали нас с нетерпением, которое еще больше усилилось, когда мы рассказали 
им обо всем, что видели, они стали требовать от нас немедленного ответа на 
вопрос, что мы собираемся делать, но мы еще и сами этого не знали. Сначала 
необходимо было узнать, каковы намерения юта в отношении Шурхэнда, при каких 
обстоятельствах они его взяли в плен и что мы можем сделать для того, чтобы ему 
помочь. Но тут нам требовалась в союзницы ночь, полная, непроницаемая темнота, 
чтобы мы смогли подобраться к лагерю юта как можно ближе. Сумерки уже 
опускались на землю, но перед тем, как двинуться в сторону юта, Виннету решил 
осмотреть мою рану. Ее состояние он нашел вполне удовлетворительным.

Наконец стемнело, и мы, крадучись, отправились в сторону лагеря индейцев. Они 
развели множество костров, и благодаря их свету мы добрались до места очень 
быстро. Два индейца, охранявшие лошадей, расхаживали туда-сюда совсем рядом с 
нами, но густая листва зарослей надежно укрывала нас. Однако нечего было и 
думать о том, чтобы сделать еще хотя бы один шаг с этого места. Мы обошли 
лагерь, но близко подойти к нему не смогли: здесь рос высокий, раскидистый 
папоротник, который служил, конечно, замечательным укрытием, но двигаться через 
его заросли незаметно и не оставляя следов, что было для нас особенно важно, 
вряд ли удалось бы. Призвав на помощь всю свою ловкость, мы делали так: ухватив 
стебель у самого его основания, как бы описывали им окружность, что должно было 
создать впечатление движения стеблей от ветра и в то же время давало нам 
возможность хоть ненамного, но продвигаться вперед, я полз за вождем апачей 
след в след. Если кто-то думает, что сделать это было просто, он очень 
заблуждается. Каждое растение на следующее утро должно было производить 
впечатление абсолютно нетронутого.

Взмокшие, с дрожащими от напряжения руками и ногами, мы подползли наконец к 
лагерю, но за старания фортуна наградила нас: индеец, сидевший в трех метрах от 
нас, оказался не кем иным, как Тусага Саричем. Он сидел в застывшей позе спиной 
к нам на толстом бревне. А к стволу дерева, росшему прямо напротив него, был 
привязан — о Боже! — Олд Шурхэнд. Длинные пряди его каштановых волос были 
смешаны с лесной землей, впалые щеки покрыты слоем густой пыли. Надо сказать, 
это придавало ему сходство с Виннету, но еще больше с самым таинственным 
индейцем на свете — Кольма Пуши.

У ног вождя юта догорал костер, на земле возле него валялись объедки. Но скорее 
всего Шурхэнда к этой трапезе не приглашали. В эту минуту мне очень захотелось 
подать ему какой-нибудь знак, говорящий о нашем присутствии здесь, но не 
выдающий нашего присутствия Тусага Саричу, даже неожиданное волнение Шурхэнда 
могло выдать нас. А он наверняка взволновался бы — ведь он даже не подозревал о 
том, что я был в Джефферсон-Сити, разузнал там о его планах и поехал вслед за 
ним.

Прошло примерно полчаса. Индейцы время от времени подходили к вождю, что-то ему 
говорили, но все это было для нас несущественно — мы не услышали ни слова о 
цели их пребывания здесь. Тусага Сарич сидел все так же молча и неподвижно, на 
его лице жили одни только глаза, они горели огнем рвавшейся наружу ненависти к 
своему пленнику. Шурхзнд был тоже почти неподвижен. В его взгляде читалась 
непокорность и уверенность в том, что все еще будет хорошо, как будто он 
находил свое положение удачным, а может быть, такое у него было предчувствие. 
Впрочем, есть точное слово, определяющее его поведение, и слово это — 
«достоинство».

Издали донесся вой черных волков, на него ответил сначала один волчий голос 
совсем близко к нам, потом второй, третий… Вождь нарушил