руг я почувствовал, что это спокойствие, эта уверенность передаются и мне.

— Можно начинать! — сказал Виннету.

Тоби Спенсер тут же замахнулся, нацелившись на шею кузнеца, и ударил. Но он не 
учел, что при таком замахе сила удара уменьшается. Кузнец парировал этот выпад 
ответным ударом. Его молот прошелся чуть ниже и ударил по плечу Спенсера.

— Собака! — прорычал Спенсер, после того как перевел дыхание после крика боли,
 — ты ответишь мне за это!

Он широко размахнулся, подпрыгнул и ударил. Но кузнец в последнее мгновение 
ловко увернулся, и молот ударил в землю. Спенсер, влекомый инерцией собственной 
силы, согнувшись, упал на кузнеца.

— Быстрей! Отец! — крикнул сын кузнеца.

Кузнец сделал четверть оборота, высоко поднял молот, одним-единственным ударом 
отшвырнул противника на землю и тут же поднял руку для второго удара, но застыл 
на месте, не сводя глаз с врага, который, лежа на земле, судорожно дергал 
руками и ногами и издавал хриплые стоны. Кузнец поднял руку, коротко и 
презрительно рассмеялся и сказал:

— Этот парень соврал, не он, а я могу запросто раскроить ему череп, если захочу.
 Но я этого не сделаю, потому что вижу, что он не может больше драться. Ну и 
хватит с него, так и быть!

Да, не оставалось уже никаких сомнений: Спенсер был побежден. Он совершенно не 
владел ни руками, ни ногами. Но через некоторое время все же, собрав остатки 
сил, он медленно, мотая головой из стороны в сторону, опираясь на одну руку 
(другая у него повисла, как плеть), приподнялся и прохрипел с ненавистью:

— Проклятые… — Язык не слушался его, и он не смог закончить свое проклятье. Его 
глаза налились кровью, лицо исказила гримаса ярости и боли.

— Я, кажется, раздробил ему плечо, — сказал победитель. — Если он и выживет, то 
уж, во всяком случае, не сможет больше никогда драться, а главное, из-за угла 
нападать на людей. Снимите с меня молот!

Он протянул свою руку ко мне, и я снял тяжелое оружие.

Спенсер с огромным трудом, но встал. Его шатало, казалось, былая сила навсегда 
покинула его обмякшее тело, но способность говорить уже вернулась к нему — он 
страшно выругался, прибавив:

— Ты еще заткнешься, собака, когда я всажу тебе пулю в башку!

Нагло ухмыляясь, он взглянул на меня, сплюнул и, еле волоча ноги, побрел к 
своим, где и свалился. Предусмотрительный Хаммердал на всякий случай связал 
негодяя.

— Fiat justitia! Правосудие свершилось! — сказал Тресков. — Он получил по 
заслугам. Но что теперь делать с ним? Правильно ли мы делаем, что связываем 
его?

Он взглянул на Виннету. Тот ответил:

— Вождя апачей не касается судьба этого человека.

Тресков перевел свой взгляд на меня.

— От меня он пощады не дождется, — ответил я на его немой вопрос.

— Well! Хотел бы