за этим мерцанием тайной, но едва приблизишься к тому месту, за которым,
 как казалось, откроется что-то очень редкое, как именно в этом месте туман 
вдруг рассеивается, исчезает, перебираясь все выше и выше. И наконец, словно 
наигравшись с незваными гостями в прятки, неведомый хозяин гор убирает тающую 
приманку и открывает нам свои владения на фоне бездонного синего неба во всем 
их ослепительном великолепии.

Наверное, именно оттого, что так долго шли как бы с завязанными глазами, мы 
испытывали теперь такое глубокое восхищение увиденным: глаз наконец обрел опору,
 а окружающая природа — краски и образы, и они казались нам не просто 
прекрасными, а совершенными.

Во второй половине дня мы достигли леса, в котором начиналась Континентальная 
тропа. И скоро углубились в него. Царственные ели стояли по обе стороны тропы, 
были позади и впереди нас. На одном из поворотов из-за вековых стволов 
навстречу нам выехал всадник. Это был молодой парень, довольно легко одетый, в 
сомбреро. В Колорадо все обожают носить сомбреро.

— Good day [156 - Добрый день (англ.)], джентльмены! — приветствовал нас он. — 
Могу я узнать, куда вы следуете?

— Поднимаемся в горы, — ответил я.

— Как далеко вы собираетесь идти?

— Мы сами еще не знаем. Но будем идти, пока не стемнеет и мы не найдем 
подходящее для лагеря место.

— Среди вас есть белые и краснокожие. Вы позволите мне узнать ваши имена?

— Зачем?

— Мне нужна помощь, и поэтому я хотел бы знать, к кому я могу за ней обратиться.


— Вам повезло, вы встретили порядочных людей. Меня зовут Олд Шеттерхэнд, а…

— Олд Шеттерхэнд? — недоверчиво переспросил он. — А я слышал, он убит.

— Убит? Интересно, от кого же вы это слышали?

— От того, кто вчера ночью стрелял в него.

— Вот как! И где сейчас этот малый?

— У нас.

— Это где?

— Не очень далеко, сэр. Мой отец держит единственную в этих местах кузницу на 
Континентальной тропе, и до сих пор дела у нас шли неплохо, но сейчас я не 
поручусь, что с ним все в порядке: люди, которые в вас стреляли, хозяйничают в 
нашем доме, как бандиты. Хорошо еще, что сестре удалось спрятаться, когда они 
подъехали. Было это часа четыре назад. Сначала эти парни потребовали, чтобы 
отец подковал их лошадей, но платить отказались, а отца заперли в подполе. 
Потом стали все в доме переворачивать вверх дном — искали еду и выпивку. Нашли, 
но от этого еще больше озверели: расшвыряли по полу все наши запасы, а бутылки 
бросали, даже не допив их содержимого. Мне удалось сбежать. Я хочу спуститься в 
долину, там мои братья сейчас ловят рыбу.

— А вы не запомнили, как зовут бандитов?

— Одного они называли Спенсером, к другому обращались «Генерал».

— Well! Вам не нужно спускаться в долину. Мы вам поможем.

И он поехал с нами. Вскоре лес поредел, а потом и совсем кончился по правую 
сторону тропы. У последних деревьев мы придержали лошадей… На расстоянии 
примерно ружейного выстрела от нас стоял дом, это и была кузница. Перед окнами 
были привязаны лошади, а сколько именно, мы не могли сосчитать. Возле дома 
людей не было видно.

Виннету вопросительно посмотрел на меня и, прочитав в моих глазах ответ, 
сказал:

— Мы застанем их врасплох! Пустим лошадей в галоп, ворвемся в дом и «Руки 
вверх!». Мистер Тресков останется у двери снаружи дома с лошадьми. Вперед!

Через полминуты мои товарищи уже спрыгивали с лошадей возле дома. У меня это 
получилось гораздо медленнее, и в дом я вошел последним. Он состоял из двух 
частей — самой кузницы и жилых комнат. Когда я вошел в жилую часть, все бандиты 
стояли с поднятыми руками. Голос Виннету скомандовал: «Стоять! Кто опустит руки,
 тут же получит пулю в лоб. Шако Матто, забери к них все ружья. Хаммердал, 
снимите оружие с их поясов!»

Когда это было сделано, апач приказал бандитам сесть вдоль стены и разрешил 
опустить руки, не забыв напомнить, что того, кто шевельнется, ждет пуля.

В тесной комнате, из-за спин товарищей я сразу не мог разглядеть лиц бандитов. 
Но тут Апаначка и Холберс подвинулись и пропустили меня вперед.

— Тысяча чертей! Олд Шеттерхэнд!

Кричал Спенсер. Раньше, во времена матушки Тик, он не знал моего имени, но 
вчера, когда стрелял в меня, видно, ему меня назвали.

— Да, мертвые и