и все неграмотные люди, понимали способность писать вообще. Тресков знал об 
этой их особенности и решил немного подшутить над приятелями.

— Братцы мои, а известно вам, что в таком послании строчки надо рифмовать?

— Рифмовать? — Хаммердал так и застыл на месте с открытым ртом. — Тысяча 
чертей! Об этом я и не подумал. Значит, рифмовать прямо как стихотворение?

— Само собой!

— Приведите пример!

— Ну, скажем, кровь — любовь, конь — огонь, беседа — с соседом и так далее в 
этом же роде.

— Не надо продолжать, не надо! Я тоже так умею. Кобыла — забыла, штаны — нужны, 
шляпа — у папы. Здорово? Да тут ничего сложного вовсе нет. А как у тебя с этим, 
дорогой Пит? Можешь рифмовать?

— А почему нет? Чтобы такой парень, как я, да не справился с эдакой ерундой! — 
ответил Пит Холберс.

— Ну-ка, ну-ка, валяй, срифмуй что-нибудь!

— Сейчас… А, вот как: удар — шар, день — тень, шило — мыло, седло и… и…

— К седлу не так-то просто подобрать парочку. Давай переключись на что-нибудь 
другое.

— Пожалуйста! Рука — мука, вилки — бутылки, старуха — ухо, корова — здорова.

Толстяк заорал:

— Слушай! Если ты будешь сочинять мне про корову, то что это будет за послание?

— Знаешь что: кто предложил сочинять, тот и должен начинать.

— Well! Сейчас я покажу тебе, как это делается.

Толстяк постарался придать своему лицу чрезвычайно озабоченное выражение, 
наклонил голову набок, как молодой бычок, и стал вышагивать по поляне: то туда, 
то обратно. Работа началась, но что это была за работа! Мне приходилось видеть, 
как трудятся лесорубы, рудокопы, корабельные кочегары, я знаю, сколько потов 
они проливают, но все это детские забавы по сравнению с тем духовным 
напряжением, которое испытывали Хаммердал и Холберс, складывая попарно слова и 
строчки. Мы наблюдали за ними молча. Иногда хотелось расхохотаться, но 
сдерживало то невольное уважение, которое вызывали к себе наши сочинители. 
Тресков, затеявший весь этот цирк, сам вошел в азарт и иногда подбрасывал 
какое-нибудь точное словечко в ту словесную кашу, которую замешивали два 
приятеля. В конце концов примерно через час в судорогах, откашливаниях, поту и 
дрожи было срифмовано шесть строчек, которые Тресков с торжествующим видом 
занес на бумагу. Повторить их в точности я не решусь. Представляю тебе, дорогой 
читатель, немного адаптированный (ибо в натуральном виде он вряд ли был бы 
принят к печати) мною вариант этого бессмертного сочинения:

Какие мы с тобой, приятель, дураки!

Да, видно, золото искать нам не с руки.

Прерию всю вокруг перерыли.

Но не нашли ничего, кроме пыли.

Кто-то выдумал проклятую бонансу

И теперь над нами потешается.

И подписи:

Дик Хаммердал Пит Холберс

И наши поэты, вытерев со лба следы невыразимых творческих мук, стали копать 
землю, искренне удивляясь тому, насколько это занятие легче сочинительства. Они 
не могли остановиться два часа подряд и, только когда яма стала просто огромной,
 сообразили, что, пожалуй, для послания места уже достаточно. Потом драгоценный 
клочок бумаги был аккуратно завернут в кусок брезента, чтобы, не дай Бог, на 
него не попала влага, и яма снова была засыпана. Они старательно утрамбовали 
землю, уплотнив ее еще камнями, и при этом им даже в голову не пришло, что их 
собственные усилия окажутся в итоге гораздо большими, чем усилия тех, для кого 
они готовят свою фальшивую наживку. Естественно, не обошлось без хохота и шуток.
 Если бы кто-нибудь поглядел на нас в этот момент со стороны, ему наверняка 
показалось бы, что мы впали в детство, впрочем, отчасти так оно, наверное, и 
было.

Удовлетворение, которое испытывал при этом Хаммердал, как мне казалось, должно 
было его успокоить, однако я ошибся: герой нуждался в славе, его самолюбию 
потребовались еще и медные трубы — то есть высокая оценка всего им совершенного,
 и для вынесения этой оценки он выбрал меня. Наверное, моя похвала показалась 
ему слишком сдержанной, судя по тому, что он что-то невнятно пробормотал себе 
под н