ди лучше сюда и помоги мне 
ощипывать эту чертову птицу!

— Ощипывать ее или нет — какая разница, съедят все равно с голодухи. Но лично я 
терпеть не могу необщипанную индейку и поэтому иду!

Он сел с Питом у огня и принялся ему помогать.

Кольма Пуши между тем удалился. Он сходил к своей лошади и принес нам мяса. 
Затем подошел к Коксу и сказал:

— Сегодня бледнолицый говорил о вонючей собаке и блохах. Кольма Пуши ответил 
ему, что собака будет охотиться на вонючих блох, пока их не поймает. Теперь ему 
понятно, что это значило?

Кокс что-то довольно грозно прорычал, но слов нельзя было разобрать.

Индеец продолжал:

— Бледнолицый назвал краснокожих людей жалкой бандой и сказал, что они совсем 
опустились. Так кто же на самом деле совсем опустился и кто больше достоин 
презрения — белый, который, как паршивая голодная собака, бродит по прерии и 
распространяет вокруг себя одно зловоние, или индеец, которого все время 
обворовывают и изгоняют отовсюду, который скитается в диких местах и мучается 
из-за унижения своего несчастного народа? Ты — собака, а я, я — джентльмен. Это 
я и хотел сказать тебе, а по другим поводам краснокожие воины с собаками не 
разговаривают! Хуг!

Он отвернулся от Кокса, не дожидаясь ответных реплик, и подсел к нам, чему мы 
были искренне рады. Кольма Пуши высказал наши с Виннету мысли, остальные же 
согласились с ними, как я догадывался, только относительно данного конкретного 
случая, а не вообще. Истинный янки никогда не примет того, что и он лично, хотя 
бы косвенным образом, виноват в гибели индейцев, в насильственной смерти своих 
краснокожих братьев!

Пока мы ели, пленные лежали спокойно. Только иногда звучали какие-то тихие 
замечания в наш адрес, сказанные шепотом, так, чтобы мы ничего не расслышали. 
Нам было совершенно все равно, что они говорили друг другу. Олд Уоббл вертелся 
с боку на бок. Оханье перемежалось с часто повторяющимися и становящимися все 
громче стонами. Его боль усиливали ремни, которые Хаммердал и Холберс стянули 
крепче, чем это было нужно; Кольма Пуши сначала связал его гораздо слабее. 
Наконец он крикнул нам с яростью:

— Разве вы не слышите, как я мучаюсь? Вы люди или бесчувственные живодеры?!

Я сделал движение, намереваясь встать и посмотреть, можно ли облегчить его 
положение без опасности для нас; но Тресков остановил меня весьма решительно и 
сказал, качая головой:

— Я вас не понимаю, мистер Шеттерхэнд! Может быть, вы собираетесь превратить 
для них ад в рай? Я признаю принципы гуманизма, но ваша жалость к этому 
человеку прямо-таки грех!

— Он хоть и дурной, но все же — человек! — возразил я.

— Он? Хау! Вспомните, что вы сами говорили сегодня, когда собирались его 
перевязать: он не человек, а вы — напротив. Да, вы, безусловно, — человек, и по 
отношению к нему — очень слабый. Не поймите меня дурно! Развяжите его во имя 
человечности, если я не прав!

— Моя рука, моя рука… — провыл старик жалобно.

И тут Хаммердал ему сказал:

— Похнычь, похнычь, старый осипший мерин! Что же это случилось с твоей 
знаменитой конструкцией, с твоей медвежьей натурой, которыми ты любил 
похваляться раньше? С чего это ты запел тут о каких-то чувствах?

— Да не о чувствах! — ответил Олд Уоббл. — А о ремнях! Ослабьте их!

— Туго они стянуты или не туго — нам безразлично, если они основательно портят