быть еще 
более осторожным, чем где бы то ни было в другом месте. Только Дик Хаммердал 
был недоволен тем, что мы так мало узнали от странного индейца, ему не 
терпелось выяснить побольше, и он спросил в своей обычной, располагающей к 
доверию манере;

— Мой краснокожий брат слышал, что мы пришли из Канзаса. Позволено ли будет нам 
узнать, откуда пришел он сам?

— Кольма Пуши приходит отсюда и уходит туда. Он как ветер и может выбрать любой 
путь, — последовал весьма загадочный ответ.

— И куда он пойдет отсюда?

— Сюда и туда, смотря куда направится его конь.

— Well! Или сюда, или туда — какая разница! Ладно, но человек должен по крайней 
мере знать, куда скачет его конь? Или нет?

— Если это знает Кольма Пуши, то другим знать не обязательно.

— Ох! А для меня нельзя сделать исключение?

— Нет.

— Что ж, сказано откровенно. Однако и грубо! А ты, Пит Холберс, старый енот, 
этого не нахо…

Только тут он заметил, что Пита нет рядом, и проглотил последнее слово. Кольма 
Пуши сказал строго:

— Бледнолицый, которого зовут Хаммердал, назвал меня грубым. Но разве учтиво — 
желать, чтобы я открывал рот, когда я хочу держать его закрытым? Толстый 
человек, кажется, плохо знаком с Западом. Здесь всегда лучше, чтобы никто не 
знал, откуда человек идет и куда. Кто молчит о цели своего путешествия, тот не 
спешит к опасности, может быть, ожидающей его там. Хаммердал в его годы мог бы 
уже понять это.

— Спасибо, — смеясь, ответил тот, получив такую строгую отповедь. — Жаль, 
ужасно жаль, мистер Кольма Пуши, что вы не школьный учитель! У вас есть для 
этого все способности! Впрочем, я ничего дурного не имел в виду. Вы мне 
чрезвычайно понравились, и я буду только рад, если ваш путь совпадет с нашим. 
Вот почему я спросил.

— Что мой толстый белый друг не подразумевал ничего дурного, я знаю, иначе бы я 
вообще ничего ему не ответил. Совпадут или нет наши пути, выяснится само собой, 
а потом уже я решу, идти ли мне с вами вместе. Хуг!

На том эта странная беседа и закончилась. Мы собирались вставать назавтра очень 
рано и потому скоро легли спать. Когда Пит Холберс, которого сменил Тресков, 
вернулся в лагерь, все уже спали.

Как долго я спал — не знаю, но разбудили меня дикие крики. Как только я открыл 
глаза, то увидел на мгновение стоящего надо мной человека, который замахивался 
прикладом. Я не успел и пальцем пошевелить, как на меня обрушился удар, и я 
потерял сознание.

Любезный читатель, я знаю: ты — столь чувствительная и тонкая натура, что 
сможешь мне посочувствовать. Вот как это обычно бывает после подобных 
происшествий: человек приходит в себя и донимает, что беспечность обходится 
очень часто дороже всего на свете. Но и это понимание — очень смутное, ибо 
пострадавший от такого удара в полном смысле слова тупоголов. Сначала ее вообще 
не ощущаешь, живешь словно с поленом наверху, и только после того, как в ней 
улягутся гул и жужжание, тебе начинает казаться, что ты обладаешь вообще не 
головой, а просто неким наростом над туловищем, его бесполезным продолжением, 
которое и приняло на себя удар. То, что это продолжение и есть, собственно 
говоря, голова, в голову не приходит (уж простите за нечаянный каламбур). Затем,
 когда гул превращается в рези и сдавливание черепа, появляется смутная 
догадка: а может, твой череп был втиснут наполовину или даже целиком в пресс 
для вина в качестве огромной пробки? Следующая стадия этого состояния — когда 
каждый удар пульса, с которым кровь достигает головного мозга, создает 
впечатление, что голова находится под трамбовкой масловыжималки или лежит на 
наковальне, а в черепе еще к тому же копаются львиные когти. Я понимаю, что не 
слишком-то подобает джентльмену описывать все ощущения после удара по голове, 
поэтому я резюмирую: они в конце концов сводятся к тупости в высшей степени!

После того, как я прошел все стадии этого процесса, увидел все существующие в 
природе цвета, может быть, даже и рентгеновские лучи перед глазами и прибой ста 
океанов прошумел в моих ушах, я не мог больше ни видеть ничего, ни слышать, не 
в силах был даже пошевелиться. А потом опять потерял сознание.

Когда я во второй раз пришел в себя, то почувствовал, что по-прежне