за ними.

С другой стороны в каменной гряде был довольно широкий проход, которым мы на 
этот раз и воспользовались. Когда мы вошли в круг, то увидели Виннету и Кольма 
Пуши, сидящих друг подле друга под деревом. Кольма Пуши посмотрел на нас 
выжидательно. Его взгляд скользил по нашим спутникам с любопытством, какое 
обычно выказывают по отношению к незнакомым людям, задерживаясь на короткое 
мгновение на каждом из нас; когда он миновал Апаначку, то вдруг вернулся и 
остановился на нем, как зачарованный. Кольма Пуши толчком оторвался от земли, 
словно под действием невидимой силы; не опуская глаз ни на секунду, он сделал 
несколько шагов к Апаначке и остановился, следя за каждым движением молодого 
индейца с неописуемым напряжением. Потом быстро подошел к нему совсем близко и 
спросил, почти заикаясь:

— Кто, кто ты? Скажи, скажи мне!

— Я — Апаначка, прежде вождь найини-команчей, а теперь канеа-команчей, — 
ответил наш друг.

— И что ты ищешь здесь, в Колорадо?

— Я направлялся на север, чтобы посетить священную каменоломню, но встретил 
Виннету и Олд Шеттерхэнда, а они шли в горы. Я изменил свой путь и последовал 
за ними.

— Уфф, уфф! Вождь команчей! Этого не может быть, не может быть!

И он уставился на Апаначку так пристально, что тот не выдержал и спросил:

— Ты знаешь меня? Ты меня когда-то уже видел?

— Я должен был, должен был тебя увидеть! Ведь это уже было во сне, во сне моей 
давно минувшей юности!

После этих слов он успокоился, словно выплеснув наконец что-то давно его 
терзавшее, и протянул вождю руку со словами:

— Будь тоже моим гостем! Сегодня такой день, какой редко бывает.

Он снова повернулся к Виннету, рядом с которым сидел теперь я, и, не переставая 
следить глазами за Апаначкой, вернулся на свое место. Выражение его лица при 
этом было таким мечтательным, что, казалось, он снова был в «снах своей юности».
 Подобное поведение редко встречается среди индейцев, и оно не осталось 
незамеченным. Не ускользнула его странность и от нас с Виннету, но мы ничем 
этого не показали, настолько озадачила нас эта сцена.

Лошади были отправлены на водопой и затем пастись в траве. Двое наших собрали 
сухого хвороста для костра, и мы разожгли его, как стемнело. Пит Холберс тут же 
ушел в дозор. Его должен был сменить Тресков, за ним — все остальные…

Мы сидели, расположившись большим кругом, в центре которого горел огонь. Потом 
мы вынули свой провиант и предложили Кольма Пуши присоединиться к нам, полагая, 
что у него нет вообще никакой еды.

— Мой брат ведет себя как друг Кольма, — сказал он. — Но я тоже могу дать ему 
мяса, оно очень сытное.

— Откуда у тебя мясо? — спросил я.

— Его помог мне добыть мой конь.

— Почему ты не привел его сюда?

— Потому что я не собирался здесь оставаться, а хотел двигаться дальше. Мой 
конь находится там, где для него безопасней, чем здесь.

— Ты не считаешь это место безопасным?

— Для одного человека — нет, но вас много, и вы выставили караул. Вам нечего 
бояться.

Я бы охотно продолжил обсуждать эту тему, но он вел себя все же как не слишком 
разговорчивый человек, и я отказался от дальнейших вопросов. Он спросил, куда 
мы движемся. Когда же узнал, что целью нашего путешествия является парк 
Сент-Луис, то стал еще молчаливее, чем был раньше. Это нас не поразило и не 
обидело. На Диком Западе по отношению к людям мало тебе знакомым надо