очень низкий женский альт на одном из индейских языков пел 
медленную и жалобную песню. Ее нельзя было назвать индейской, но в то же время 
она и не обладала мелодией в нашем понимании, краснокожий исполнитель добивался 
чего-то среднего: мелодия бледнолицых окрашивалась языком и манерой петь 
индейцев. Я мог побиться об заклад, что поющий, он или она, и слова и мелодию 
выдумал сам. Это была в общем весьма незамысловатая песенка, которая, однако, 
независимо от воли исполнителя, исходила из его души и иногда отчего-то 
замирала так же загадочно, как и начиналась снова.

Мы подползли еще ближе и взглянули через узкую щель в большом камне.

— Уфф, уфф! — сказал Виннету неожиданно — почти в полный голос.

— Уфф, уфф! — сказал я тоже, потому что был удивлен не меньше его.

Совсем близко к камню, за которым мы затаились, сидел индеец, очень похожий на… 
Виннету, вождя апачей!

Его голова была непокрыта. У него были такие же, как у Виннету, длинные темные 
волосы, заплетенные в косу, спускавшуюся до самой земли. Охотничий костюм его 
был из кожи, а ноги обуты в мокасины. Вокруг пояса индеец повязал пестрое 
одеяло, поверх которого, кроме ножа, не было видно никакого оружия. Рядом с ним 
на земле лежала двустволка. На дереве при помощи шнурков и ремней были 
развешаны различные вещи, но ни одна из них не могла бы принадлежать шаману.

Этот индеец был старше апача, но и теперь можно было заметить, что когда-то он 
определенно слыл красавцем. Черты его лица казались строгими и серьезными, но 
было в нем нечто, что невольно наводило наши мысли на сравнение его облика с 
обликом… нежной, женственной скво. Мне уже не казалось, что этот краснокожий 
напоминает Виннету, меня вдруг непонятно почему охватило чувство, описать 
которое сложно, почти невозможно. Я столкнулся с какой-то загадкой, 
ускользающим, завуалированным образом, и за эту вуаль заглянуть было никак 
нельзя.

Краснокожий все еще пел вполголоса. Но как странно соединялась эта тихая, 
чувственная песня с его смелым, волевым лицом! Как могла жесткая, неумолимая 
складка этих полных губ сочетаться с необычайно мягким и теплым блеском его 
глаз, глаз, относительно которых я могу утверждать, что они были совершенно 
черными, хотя, как известно, черных в полном смысле этого слова глаз просто не 
существует. Этот краснокожий явно не тот, кем хотел казаться, но догадаться о 
том, кто он на самом деле, было никак невозможно! Видел ли я его когда-нибудь 
раньше? — спросил я себя. Или ни разу, или сто раз! Он был для меня загадкой, 
но почему — этого я тогда, конечно, объяснить никак не мог.

Виннету поднял руку и прошептал: «Кольма Пуши!»

Его глаза были широко раскрыты, казалось, он хотел рассмотреть мельчайшие 
черточки лица этого индейца. Такой взгляд я редко видел у апача.

Кольма Пуши! Значит, я угадал: мы встретили действительно загадочную личность. 
Мы много раз слышали о том, что наверху, в парках, живет индеец, которого 
близко не знает никто, он не принадлежит ни к одному из известных племен и 
гордо отказывается от любой формы общения. Он охотится то здесь, то там, а 
когда невзначай встретится с кем-нибудь, то тут же исчезает неведомо куда, как 
шиллеровская «Девушка-чужестранка», так же быстро, как и появляется. Никогда он 
не проявлял никакой враждебности ни по отношению к краснокожим, ни по отношению 
к белым, но вряд ли кто может похвалиться, что был его спутником хотя бы в 
течение суток. Одни видели его на коне, другие — пешим, но всегда у видевших 
возникало ощущение, что его оружие в любом случае сумеет найти обидчика, и 
поэтому с ним никто не шутил. Он был и для индейцев, и для белых нейтральным и 
как бы неприкосновенным человеком. Говорят, он стал таким нелюдимым после того, 
как однажды в гневе стал возражать Великому Маниту и тем самым вызвал его месть.
 Есть инд