ся 
отсюда?

— Завтра утром. Они оба очень устали, быстро поели и попросили отпустить их во 
флигель, чтобы поспать. Их лошади стоят на заднем дворе.

Присутствие больной леди нас не особенно обеспокоило, лишь возбудило сочувствие.
 У нас не было никаких причин подозревать тут что-нибудь неладное. Если они еще 
не уснули, я мог бы пойти с ними познакомиться, но мне не очень хотелось этого.

Перед домом не было никаких скамеек, и мы сразу пошли в комнату, где для нас 
был приготовлен весьма приличный стол. Хозяин, его жена и дети подсели к нам, и,
 пока мы ели, завязалась беседа, которую обычно называют «разговором у костра». 
Вождь осэджей сел между Виннету и мною уже как свободный человек: мы сняли с 
него ремни. Он был нам очень признателен за это, справедливо расценив снятие 
ремней как доказательство нашего доверия к нему. Я был убежден, что мы не 
раскаемся в совершенном, хотя Тресков, к слову сказать, был с нами не согласен.

Когда стало темнеть, зажгли одну большую лампу, которая осветила всю комнату. И 
как всегда бывает, уютный свет лампы сделал атмосферу непринужденной, разговор 
становился все более и более оживленным. Было много рассказов о разных 
приключениях, которые не смог бы выдумать писатель и с самой богатой фантазией. 
Всех веселил Дик Хаммердал. Правда, фермер и его семья очень расстраивались 
из-за того, что Виннету ответил решительным отказом на все их настойчивые 
просьбы поведать что-нибудь из своей богатой приключениями жизни. Даже в узком 
кругу друзей вождь апачей никогда не вступал в пустые разговоры, тем более в 
роли рассказчика. Он был человеком дела. Даром красноречия он был наделен, и 
притом отменно, но пользовался им только тогда, когда в этом была надобность. 
Но уж если он начинал говорить, то его образная, убедительная речь напоминала 
разыгравшуюся бурю, которая увлекала любого.

Много интересного рассказывал и Харбор. Он много ездил по Штатам, попадал в 
разные переделки, но в конце концов составил состояние удачной и, я особенно 
хочу подчеркнуть, честной торговлей. После чего он покончил с кочевой жизнью и 
после нескольких попыток где-нибудь обосноваться, обустроился наконец два года 
назад здесь, на Соломоне.

Что мне больше всего в нем понравилось, так это светлая и крепкая вера, никогда 
не покидавшая его. Кроме того, меня обрадовало то, что он не придерживался 
распространенных здесь взглядов на индейцев. Он приводил в пример многих 
краснокожих, характер и образ жизни которых мог послужить примером любому 
белому. И когда Тресков возразил ему и сказал, что индейцы не поддаются влиянию 
цивилизации и христианства, то Харбор помрачнел и задал полицейскому весьма 
серьезный вопрос:

— Что вы, собственно говоря, подразумеваете под цивилизацией и христианством? 
Если же вы и то и другое так хорошо знаете, то скажите мне, что они принесли 
краснокожим! «По плодам их узнаете их», — написано в Священном Писании. 
Покажите-ка мне, пожалуйста, эти плоды, которые получили индейцы от таких 
цивилизованных и христианизованных белых дарителей! Подите прочь с этой 
цивилизацией, которая питается только грабежом земли и купается в крови! Подите 
прочь с таким христианством! Мы тут не будем говорить только о краснокожих. 
Загляните в любую часть света, как бы она ни называлась! Разве повсюду там 
цивилизованнейшие из цивилизованных, называющие себя христианами, но таковыми 
не являющиеся, не совершают постоянно кражи, беспримерное ограбление стран, в 
ходе которого рушатся империи, уничтожаются нации, миллионы и миллионы людей 
лишаются своих исконных прав? Если вы добрый человек, а вы, разумеется, хотите 
им быть, то вы не должны судить с точки зрения завоевателей; вы должны 
учитывать мнения и чувства побежденных, угнетенных, порабощенных. «Я принес вам 
мир; я оставлю вам свой мир!» — сказал Спаситель. Несите этот мир как подлинный 
христианин во все страны и всем народам! Повторяю еще раз: не говорите мне о 
вашей цивилизации и вашем христианстве, пока ради презренной выгоды еще 
проливают сталью и железом, порохом и свинцом хоть каплю человеческой крови!

Харбор откинулся на спинку стула и замолчал. Никто ему или не смел, или не 
хотел возражать. Первый, кто нарушил тишину, был Виннету, Самый сдержанный и 
непроницаемый, он схватил руку фермера, крепко пожал ее и сказал:

— Мой белый брат говорил так, как будто он читал в моей душе. Из какого 
источника черпает он эти мысли и эти чувства?