сделает прямо сейчас, то я либо вгоню 
ему пулю в пузо, либо просто выбью из седла.

Толстяк шутил. Но незнакомец, понял он это или нет, тем не менее бросил 
презрительный взгляд на старую, лысую кобылу Хаммердала и воскликнул, громко 
рассмеявшись:

— Luck a day! [131 - Какое счастье! (англ.).] Эта старая коза вышибет меня из 
седла? Эта развалюха ведь вот-вот рассыплется! Ну-ну, попробуй! Come on! [132 - 
Войдите! (англ.).]

Но тот задел толстяка за самое для него больное место: Хаммердал был такого 
высоко мнения о своей кобыле, что приходил в бешенство, если кто-нибудь 
позволял себе шутить по поводу ее неказистого вида. Так вышло и на этот раз. 
Его хорошее настроение как рукой сняло, он прорычал:

— Сейчас, сейчас! Go on! [133 - Давай! (англ.).]

Кобыла услышала знакомую команду, почувствовала шпоры и тут же сорвалась с 
места. Она сделала такой скачок, какого от нее никто, кто ее не знал, не ожидал,
 наскочила на лошадь незнакомца, которая сначала споткнулась, а потом, после 
второй атаки кобылы Хаммердала, осела назад. Для всадника все произошло так 
быстро и неожиданно, что он выпустил поводья и вылетел из седла. Мы смеялись, а 
Дик Хаммердал торжествующе поднял свою толстую, короткую руку и крикнул:

— Heigh day! [134 - Благословенный денек! (англ.)] Ну, вот он и полетел, едва 
сам не рассыпавшись и не развалившись! Старая коза не ударила лицом в грязь, а, 
Пит Холберс, старый енот?

Долговязый флегматик, как обычно равнодушно, ответил:

— Если ты думаешь, что она заслужила за это мешок овса, то ты, конечно, прав, 
дорогой Дик!

— Овса или не овса — какая разница! Здесь все равно, кроме травы, ничего нет.

Незнакомец собрался с силами, поднял свое ружье, которое он выронил при падении,
 и, угрюмый, снова сел в седло. Чтобы после грубой шутки Хаммердала мы не 
поссорились окончательно, я сказал ему:

— Что ж, видно, и самый лихой ковбой может недооценивать чужую лошадь и 
переоценить свою, впрочем, это относится и к всадникам. То, что у нас один 
индеец связан, еще не основание, чтобы не доверять нам. Гораздо опаснее то, что 
мы знаем: в этом районе действует банда, поэтому мы хотели бы хотя бы 
что-нибудь узнать о вас.

Ковбой ответил мне довольно охотно:

— Именно из-за этих бандитов я отнесся к вам с опаской, да и сейчас, признаться,
 еще не вполне доверяю.

— Хм, может быть! Я надеюсь, что мы все-таки добьемся вашего расположения, если 
вам известно, например, имя Виннету.

— Виннету? Кто же не знает этого имени!

— Вы знаете, как он обычно одет и вооружен?

— Да. Он всегда в кожаной куртке и штанах, у него длинные волосы, при нем 
серебряное ружье на…

Тут он остановился, уставился на апача, потом хлопнул себя по лбу и воскликнул:

— Как же я раньше не заметил! Ведь это он и есть, знаменитый вождь апачей! Ну, 
тогда остальные могут быть кем им только заблагорассудится. Если Виннету здесь, 
то обман исключается. Теперь я скажу вам все, что вы пожелаете узнать.

— Well! Мы уже сказали, что хотели бы в свою очередь знать, кто вы.

— Меня зовут Белл, и я работаю на ферме Харбора.

— Где находится эта ферма?

— В двух милях южнее этого места, на реке,

— Ферма построена недавно? Я не ошибаюсь?

— Верно. Харбор здесь всего два года.

— Он, должно быть, мужественный человек, если отважился остаться в одиночестве 
в такой глуши.

— Опять ваша правда. Но мы ничего не боимся. С индейцами мы до сих пор ладили, 
с бандами, правда, так запросто не поладишь. Когда мы узнаем, что такая шайка 
действует в Нордфорке, я специально отправляюсь в путь, чтобы разузнать, что у 
них на уме. Но теперь-то нам нечего беспокоиться, потому что вы видели их в 
Небраске. А вы поедете еще дальше?

— Мы будем ехать еще около часа, а потом разобьем лагерь.

— Где?

— В любом подходящем месте.

— Можно задать вам еще один вопрос?

— Какой?

— Вы не хотите остановиться на нашей ферме? Это лучше, чем ночевать в прерии.

— Мы не знакомы с ее хозяином.

— Он джентльмен, и к тому же почитатель Виннету, которого уже несколько раз 
видел. Он много рассказывал мне о Виннету и Олд Шеттерхэнде, которые на своих 
превосходных вороных конях… — Он снова остановился на полуслове, пристально 
посмотрел на мою лошадь