колько убийств. Насколько 
я знаю, он приехал из какой-то французской колонии, где ему уже нельзя было 
находиться. Он креол с Мартиники, если не ошибаюсь. В последний раз его видели 
в Арканзасе в Бентс-Форте.

— Все так, но к этому можно еще кое-что добавить! -вставил я. — Лотэр ведь его 
имя. Артисты нередко используют свое имя как сценический псевдоним. Но фамилия… 
Мистер Тресков, вы ведь сможете, наверное, припомнить, как его звали полностью?

— Его звали… его звали… гм, как же его звали? Тоже какое-то французское имя. А, 
вспомнил! Его звали Лотэр Тибо. Тысяча чертей! Так это же и есть тот самый Тибо,
 которого, как я слышал, так долго искали!

— Да, это он и есть, совершенно точно. Слово «така» означает «мужчина», а слово 
«вете» — «женщина». Жена шамана произносила свое полное имя так: Тибо-вете-Элен.
 По-моему, ясно, что означает это «Элен».

— Имеется в виду имя Элен?

— Весьма вероятно. Если в своем безумии скво шамана не перепутала себя с кем-то 
еще и она действительно настоящая Тибо-вете-Элен, то значит, это крещеная 
индеанка из племени моки [129 - Моки — иное название племени хопи, одного из 
племен индейцев-пуэбло (см. роман К. Мая «Виннету»); говорят на диалекте 
шошонского языка; их численность в конце XIX в. составляла около 2 тыс. человек,
 сейчас возросла до 10 тыс.].

— Почему именно моки?

— Потому что она говорит о ее вава, то есть брате, Деррике. Така, вете, вава — 
слова из языка моки. Итак, Тибо-така был известный фокусник, которому было 
довольно легко стать знахарем у индейцев и приобрести у них большой авторитет.

— Но цвет кожи?

— Ну, для такого ловкача изменить цвет кожи — пустяковое дело! Теперь я почти 
убежден, что Тибо-така и Тибо-вете не муж и жена. Но даже если я ошибаюсь, то, 
во всяком случае, берусь утверждать, что Апаначка не их сын, по крайней мере не 
сын эскамотера, который, кстати, и обращался с ним не как с сыном.

Апаначка, разумеется, был под большим впечатлением от наших выводов. На его 
лице читались противоречивые чувства. То, что шаман оказался не его отцом, а 
известным преступником, его тронуло меньше, чем то, что я лишил его также и 
матери.

Я видел, что он очень хочет мне возразить, но показал ему знаком, чтобы он пока 
подождал делать это, и обратился к Шако Матто:

— Мы прервали рассказ вождя осэджей и просим теперь продолжить его. Белый, 
который называл себя Раллером, естественно, не соблюдал заключенный договор?

— Нет. Потому что он обманщик, как и все бледнолицые, за исключением 
Шеттерхэнда и немногих других. Воины осэджей же сдержали свое слово. Они 
разыскали охотничьи ямы, где были спрятаны шкуры и меха, и привезли для него в 
лагерь, — ответил Шако Матто.

— Где он находился в то время?

— На реке, которую белые называют Арканзас.

— Ага! На Арканзасе и видели Тибо последний раз. Все совпадает. Было много 
шкур?

— Много, очень много. Большая лодка была вся ими наполнена.

— Что? У Раллера была лодка?

— И даже очень большая. Мы построили ее для него из шкур и деревьев. Только 
толстохвостых шкур было десять раз по десять связок, и даже больше, каждая 
связка — ценой по десять долларов. Остальные шкуры вместе стоили значительно 
больше, их было бессчетное количество.

— Такая огромная куча? Но он не мог далеко увезти ее и продал, наверное, 
где-нибудь поблизости. Куда он хотел их отвезти?