а здесь твердая и не пропускает влагу, то впадина со 
временем заполняется водой, если же верхние слои почвы пористые, то влагу 
задерживают лишь более глубокие слои, в результате чего здесь образуется 
различная растительность. В открытой и ровной прерии это выглядит довольно 
своеобразно: издалека видны только самые верхушки деревьев, поднимающиеся из 
такой впадины.

Солнце уже поднялось над горизонтом позади нас, когда мы увидели «Старуху». Мы 
подъехали к этой фигуре с левой стороны, а Виннету должен был ждать нас с 
правой. Мы остановились, а я один раз объехал ее вокруг, не заметив ни 
каких-нибудь следов, ни людей. Поэтому мы спустились вниз по склону и 
устроились на ровном месте. Пленника мы сняли с его коня, который выглядел 
очень неплохо и был, видимо, одним из лучших у осэджей (а индеец действительно 
оказался осэджем). Он был в боевой раскраске и, должно быть, поэтому отказался 
отвечать на наши вопросы.

Теперь у меня было время расспросить Апаначку о том, что он делал все это время,
 пока мы не виделись с ним. Однако лучше было не начинать самому разговор: но 
отношению к таким людям, каким был вождь команчей, нельзя проявлять слишком 
назойливое любопытство. Но Хаммердал не придерживался этих правил приличия. 
Едва мы сели, он обратился к Апаначке с вопросом:

— Я слышал, что мой краснокожий брат — вождь команчей. Как случилось, что он 
попал в плен к осэджам?

Индеец улыбнулся и показал руками на свои уши.

— Между тобой и ими был бой? — продолжал настойчиво свои расспросы толстяк.

Апаначка ответил ему тем же жестом. Тогда Хаммердал обратился ко мне:

— Он, кажется, не хочет мне отвечать. Спросите вы его еще раз, мистер 
Шеттерхэнд!

— Бесполезно, — ответил я.

— Почему?

— Вы не понимаете, что он имеет в виду? Он не слышит.

Толстяк весело рассмеялся, поняв, в чем дело, и сказал:

— Well! Тогда у него тоже, как и у вас, двенадцать жен и двенадцать раз по 
двадцать сыновей и дочерей?

— Вполне вероятно!

— В таком случае я прошу вас принять во внимание, что я не собираюсь 
становиться глухим, иначе мы все трое замолчим, и здесь воцарится мертвая 
тишина! Не могли бы вы, сэр, придумать для меня какое-нибудь занятие, чтобы 
убить время?

— Пожалуйста. Поднимайтесь наверх и ждите, когда появится Виннету. Мне бы очень 
хотелось знать заранее, когда он приедет.

— Узнаете вы это или нет — какая разница! Но хорошо, я вам об этом дам знать.

Когда он ушел, Апаначка, видимо, решил, что пора сказать что-нибудь, чтобы у 
меня не сложилось о нем неблагоприятного мнения. Команч кивком презрительно 
указал на пленника и заметил:

— Сыновья осэджей не воины. Они боятся оружия смелых мужчин, поэтому 
набрасываются на безоружных.

— Мой брат был безоружный? — спросил я.

— Да. При мне был только нож, потому что другого оружия мне носить с собой было 
нельзя.

— А-а! Мой брат отправился в путь, чтобы добыть священный йаткуан — красную 
глину для трубок?

— Да, Апаначка был выбран по совету стариков, чтобы ехать на север и разыскать 
священные каменоломни. Мой брат Шеттерхэнд знает, что у краснокожих воин, 
посланный за йаткуаном от своего племени, едет безоружный. У него не может быть 
ни лука со стрелами, ни ружья, ни томагавка, потому что есть он может только 
растения и ему не надо ни от кого защищаться, ведь враждебно относиться к 
человеку, который едет в священные каменоломни, запрещено. Апаначка еще никогда 
не слышал, чтобы этот закон нарушался. Псы осэджей навлекли на себя позор, 
напав на меня, хотя у меня был лишь нож и я показал им вампум, который доказал 
им, что я на священном пути.

— Ты показал им вампум?

— Да.

— Я никогда не видел его. Он у тебя с собой?

— Нет. Они отняли его у меня и кинули в огонь, который пожрал его.

— Немыслимо! Такое никогда не могло случиться! Вместе с ним они выбросили в 
пламя свою честь. Они должны были обращаться с тобой как с гостем, даже если бы 
ты и был их злейший враг!

— Уфф! Они хотели даже убить меня!

— Ты не защищался, когда они напали на тебя?

— Но