которому 
она показалась не слишком подробной, спросил:

— Вождь апачей был в самой середине леса?

Виннету кивнул. Толстяк продолжал:

— И он не видел индейцев?

Виннету покачал головой.

— А кто мог бы быть этот белый, который сидит под деревом?

— Олд Уоббл, — ответил апач.

— Черт возьми! Что нужно здесь старому ковбою?

Виннету пожал плечами. Дик Хаммердал снова спросил:

— А кто этот индеец, которого ждет Уоббл?

— Шако Матто — Семь Медведей — военный вождь осэджей.

— Шако Матто? Я не знаю этого парня. Никогда о нем не слышал. Его знает вождь 
апачей?

Виннету опять кивнул. Ему не нравилось, когда его расспрашивали таким образом, 
и я с интересом ждал, когда же его терпению придет конец. Толстый коротышка тем 
временем продолжал с любопытством свои расспросы:

— Этот краснокожий смелый или трусливый парень?

Вопрос был совершенно излишний, имя «Семь Медведей» указывало, естественно, на 
то, что его обладатель имел дело с гризли. Кроме того, трусливый индеец никогда 
не станет разведчиком. Кто уложил семь серых медведей и один становится на 
тропу войны, должен обладать мужеством. Поэтому Виннету не ответил на этот 
вопрос, а Хаммердал повторил его. Когда он снова не получил ответа, то сказал 
мне обиженно:

— Почему Виннету не разговаривает со мной больше? Ведь очень важно знать, имеем 
ли мы дело со смелым человеком или трусом. Поэтому я два раза спросил.

Тогда Виннету, который до сих пор сидел, уставившись в землю, повернулся к 
Хаммердалу и обратился к нему тем спокойным и вместе с тем пугающе 
отсутствующим тоном, который я слышал только у него:

— Почему мой брат Олд Шеттерхэнд не спрашивает меня? Почему он сидит тихо? 
Сначала надо думать, а потом говорить, потому что это пустая трата времени — 
расспрашивать о вещах, о которых самому можно легко догадаться. Чтобы думать, 
нужен один человек, чтобы говорить — двое. Зачем двоим говорить, если то же 
самое может узнать один человек, немного подумав? Мой белый брат Хаммердал, 
должно быть, имеет большой мозг и хорошо думает; по крайней мере, для этого он 
достаточно толстый.

Я видел, что Хаммердал, выслушав его наставление, готов был тут же вспылить, но 
глубокое уважение, с которым говорил Виннету, заставило его взять себя в руки, 
и он спокойно ответил:

— Толстый или не толстый — какая разница! Никакого значения это не имеет. Но я 
думаю совсем даже не животом, мозг, как известно, следует искать не в теле, а в 
голове. Разве я не прав, Пит Холберс, старый енот? Скажи мне!

— Нет, — кратко ответил тот.

Не часто случалось, чтобы долговязый отказывал толстому в признании его правоты,
 поэтому Хаммердал удивленно воскликнул:

— Нет? Я не прав? Но почему?

— Потому что ты задаешь вопросы, по которым можно догадаться, что мозг у тебя 
действительно не в голове, а где-то там, где у других людей, с обычным 
организмом и телосложением, находится печень или селезенка.

— Что? Ты дразнишь меня? Послушай, Пит Холберс, старый енот, если ты 
собираешься мне говорить всякие гадости, то можно легко…

Я прервал его взмахом руки и показал ему жестом, чтобы он замолчал, потому что 
Виннету уже схватил свое ружье и взялся за поводья лошади, чтобы уехать с этого 
места. Он не был недоволен тем, что Дик и Пат полушутливо-полусерьезно спорят 
друг с другом; просто его внимание привлекло кое-что поважнее. Взяв лошадей под 
уздцы, мы последовали за ним вдоль зарослей кустарника. Мы подошли к лесу, и 
тут он сказал очень тихо:

— Олд Шеттерхэнд пой