ет со мной. Остальные белые братья останутся здесь, пока 
не раздастся три раза свист. Потом они поедут к дереву с копьем с нашими 
лошадьми, где найдут нас с двумя пленными.

Это было сказано так категорично, как будто он был ясновидец и мог точно 
предсказать, что случится. Он отложил свое ружье, а я свои винтовки, и мы пошли 
под защитой кустов вверх по ручью, который должен был вывести нас к лесу.

Наступили сумерки, а в зарослях было, конечно же, еще темнее, чем в прерии. 
Надо ли говорить, что мы продвигались без малейшего шороха? Дойдя до места, где 
ручей поворачивал направо, мы увидели перед собой лесок. В нем не было молодой 
поросли, и, значит, мы могли прокрасться незамеченными. Мы перебегали от ствола 
к стволу, пока не приблизились к дереву, на ветке которого видели копье. Оно 
стояло на краю рощи, где снова начинался кустарник, и там было несколько 
светлее, чем под кронами деревьев. Мы смогли, оставаясь сами незамеченными, 
увидеть, кто находится у дерева с копьем.

Под ним виднелась старая, покинутая кроличья нора, которая представляла собой 
холмик около метра высотой, на нем сидел бывший король ковбоев. Его лошадь 
паслась в прерии — доказательство того, что Олд Уоббл чувствовал себя здесь 
уверенно, если бы это было не так, он спрятал бы лошадь в лесу, где мы заметили 
вторую лошадь, привязанную к дереву и взнузданную по-индейски. Насколько мы 
могли разглядеть во все сгущающихся сумерках, это был превосходно сложенный 
темно-коричневый жеребец. Под седло на нем была подложена замшевая попона, что 
редкость для индейских лошадей, с вырезанными фигурами, которые четко 
обрисовывались на белом фоне и изображали медведей. Именно эти медведи и дали 
Виннету основание с такой уверенностью сказать, что старый Уоббл дожидается 
Шако Матто.

Все указывало на то, что вождь ушел только за тем, чтобы подстеречь 
какую-нибудь дичь: запасы продуктов у них иссякли. Если он оставил здесь столь 
ценную лошадь, следовательно, он тоже считал это место совершенно безопасным. 
Виннету и я никогда бы не позволили себе подобной беспечности. Все эти 
обстоятельства позволяли сделать также вывод о том, что между ними были 
какие-то особые отношения, может быть, они заключили договор. У Уоббла раньше 
было прозвище Гроза Индейцев, индейцы его ненавидели и боялись. Вождь племени 
краснокожих мог заключить с ним союз только в том случае, если он ожидал от 
этого союза больших преимуществ. Поскольку осэджи вступили теперь на тропу 
войны, то речь могла идти скорее всего о какой-нибудь чертовщине, направленной 
против белых. Само собой понятно, что это не первая встреча между Уобблом и 
Шако Матто по этому поводу, и мне казалось вполне вероятным, что осэджи 
использовали старика как шпиона. Такой подлости от него вполне можно было 
ожидать.

Если Виннету с такой определенностью предсказал, что мы здесь возьмем двух 
пленных, значит, он был убежден, что осэдж не заставит нас долго себя ждать. Я 
считал так же: ни о какой охоте в наступивших сумерках и речи быть не могло. 
Как будто в подтверждение наших догадок в прерии показался индеец, который 
твердо и без всякой опаски шагал к роще.

Чем ближе он подходил к нам той особой походкой, что свойственна тем, кто ходит 
в мокасинах из тонкой кожи без каблуков, тем лучше мы могли его разглядеть. 
Невысокий, но необычайно крепко и широко скроенный, несмотря на очень кривые 
ноги и возраст — ему можно было дать больше пятидесяти, — он производил 
впечатление человека исключительной физической силы. В одной руке он нес 
винтовку, в другой — убитую куропатку, у самой рощи он должен был разглядеть, 
несмотря на почти полную уже темноту, следы старика. Так и получилось — он 
остановился и, обернувшись в сторону леса, громко спросил на довольно сносном 
английском:

— Кто тот человек, который оставил этот след и сидит сейчас под деревом?

Виннету коснулся моей руки и легко сжал ее — я понял, что он насмешливо 
улыбается, его развеселило безрассудное поведение осэджа: вопрос его был 
совершенно излишним. Если в лесу находился его союзник, он мог спокойно войти в 
него, если же там спрятался враг, то этот вопрос не имел никакого смысла. 
Старый ковбой ответил тихо:

— Это я, Уоббл, иди сюда!

— Есть ли с тобой другие бледнолицые?

— Нет. Ты ведь должен видеть по моему следу, что я один.

Это было неубедительно. С ним мог быть и кто-то еще, кто сначала отделился от 
него, а потом от какого-нибудь другого места под