. 
Но его имя несколько озадачило меня, ибо на языке апачей оно означало Маленький 
Олень. Поэтому я спросил:

— Ты принадлежишь к народу апачей?

— Ишарсиютуа — сын великого воина апачей-мескалерос, самых храбрых среди 
краснокожих!

— Они мои друзья, а Инчу-Чуна, их великий вождь, — мой брат.

Он окинул меня быстрым взглядом и сказал:

— Инчу-Чуна — храбрейший из героев. Как он называет тебя?

— Йато-Инта.

Юноша отступил на несколько шагов, потупил взор и сказал с явным смущением в 
голосе:

— Сыновья апачей знают тебя. Я еще не воин. Я не должен был разговаривать с 
тобой.

Так выражалось смирение индейца, который честно признает более высокий статус 
собеседника, но никогда не опустит голову.

— Ничего, ты можешь говорить со мной, потому что когда-нибудь сам станешь 
знаменитым воином. И скоро тебя будут звать не Ишарсиютуа, Маленький Олень, а 
Пенульте — Большой Олень. У тебя болит нога?

— Да.

— И ты покинул свой вигвам без лошади?

— Я должен принести священную глину. Я иду пешком.

— Эта жертва понравится Великому Духу! Проходи в дом!

— Вы — воины, а я еще молод. Позвольте мне остаться с моим маленьким белым 
братом!

Он подошел к белокурому юноше, который тихо и печально стоял в стороне, и 
положил свою ладонь на то место, куда отчим ударил его прикладом ружья. Они 
обменялись взглядами, которые не ускользнули от моего внимания. Было видно, что 
они встречаются не впервые. Маленький Олень появился здесь не случайно: он 
владел тайной — возможно, опасной для обитателей этого дома. Я испытывал 
желание переступить запретную черту, но не подал виду.

Мальчики остались на улице, а я вместе с Уиллом Солтерсом и женой Роллинса 
вошел в дом, хотя точнее было бы назвать его лачугой, состоявшей из 
одной-единственной комнаты, которая являла собой крайне убогое зрелище.

Мне и раньше приходилось бывать в жилищах, обитатели которых вынуждены были 
ограничиваться лишь самым необходимым, но здесь дела обстояли значительно хуже. 
Крыша в доме прохудилась, материал, некогда заполнявший пространства между 
бревнами, давно исчез, и в стенах зияли широкие щели, сквозь которые в дом 
вползала горькая нужда. Над холодным очагом не висел котел для приготовления 
пищи, а весь запас провианта состоял, похоже, из незначительного количества 
кукурузных початков, валявшихся в углу. Женщина была одета в свое единственное 
платье из обветшавшей и блеклой набивной ткани. Ноги ее были босы. Единственным 
ее украшением была ее собственная чистота и опрятность, что было заметно, 
несмотря на убогую одежду. Одежда ее сына была тоже старой и ветхой, но 
аккуратно зашитой в каждом поврежденном месте.

Когда я взглянул на кучу листвы в углу, заменявшую постель, а потом — в 
потемневшее от горестей лицо этой доброй женщины, с губ моих невольно сорвался 
вопрос:

— Вы голодны, сударыня?

Она залилась краской смущения. Затем слезы брызнули у нее из глаз, и она 
заговорила, прижимая руку к сердцу:

— О Боже, я бы ни на что не жаловалась, если хотя бы Йозеф ел досыта! Муж 
совсем забросил поле, и оно почти не дает урожая. Остается охота, но и от нее 
мы ничего не имеем, потому что Роллинс одержим идеей откопать свои призрачные 
сокровища.

Я поспешил во двор к лошадям, чтобы принести свой запас вяленого мяса. Уилл 
Солтерс последовал за мной и тоже отдал женщине свои припасы.

— О, господа, как вы добры! — воскликнула она. — Просто не верится, что янки 
могут быть такими.

— Что касается меня, сударыня, то я, к примеру, немец. И в жилах Солтерса есть 
немецкая кровь — его мать была австрийкой. Но мне до него по всем статьям 
далеко!

— Боже, а я родилась в Брюнне! — всплеснула руками женщина.

— Значит, и вы тоже нем