ь в земном раю. Между Лонг-пикс и Спэниш-пикс лежат 
мои охотничьи угодья, где я приобрел имя, которым вы меня называли — «человек 
из Колорадо». И вы были правы, говоря, что трудно найти лучшего охотника, чем я.
 Хотел бы я посмотреть на того, кто смог бы потягаться со мной в чем бы то ни 
было. Вот так-то! А просьбу вашу, господа, я теперь исполнил, и рассказ мой на 
этом окончен.

Заключительные слова рассказчик произнес таким самодовольным тоном, что одному 
из слушателей это, видимо, показалось не совсем уместным, и он сказал:

— Благодарю вас за чудесный рассказ, сэр, и хочу заверить вас в моем полном к 
вам почтении, мистер Кронер. Человек из Колорадо достоин всеобщего уважения. Но 
неужели нет действительно никого, кто мог бы поставить себя рядом с вами?

— И кто бы это мог быть? — спросил самодовольный рассказчик.

— Например, Виннету.

— Пфф! Так это же индеец!

— Олд Файрхэнд?

— Не раз с ним тягался!

— Олд Шурхэнд?

— И этому меня не провести.

— Олд Шеттерхэнд?

— Бывал в его компании и не нашел, чему у него можно было бы поучиться. Это все 
люди, у которых самое главное — в их имени. К примеру, Олд Шеттерхэнд в моем 
присутствии совершал такие промашки, которых я от него и ожидать не мог; это 
человек большой физической силы, но и только!

С этими словами он встал и направился к моему столу. Он был неплохим 
рассказчиком, и я не без интереса слушал его, хотя и думал при этом о своем. 
Видимо, эти мысли отражались на моем лице, потому что, подойдя ко мне, он 
подбоченился и бросил небрежным тоном:

— Насколько я понял из вашего разговора с матушкой Тик, вы — голландец, сэр?

Слово «голландец» на Диком Западе употребляется по отношению к немцам как 
ругательство, тем не менее я ответил ему абсолютно хладнокровно:

— Не голландец, а — немец, сэр.

— Это одно и то же. Я говорю «голландец», значит — голландец. У вас было такое 
недоверчивое выражение лица, когда я рассказывал. Почему?

— Вас интересует мое лицо?

— Нисколько. У вас вообще не то лицо, на которое я в иных обстоятельствах 
обратил бы свое внимание. Но сейчас — другое дело; оно выглядело так, словно вы 
мне не верите. Или я ошибаюсь?

— А вам так уж важно знать, чему я верю, а чему — нет?

— Что за глупый вопрос! Речь идет о вашем лице, и я должен знать, что все это 
означает. Или вы боитесь в этом признаться?

— Боюсь? С какой стати?

— Ну так выкладывайте, что вы там себе думаете!

В зале воцарилась тишина. Все присутствующие затаили дыхание в ожидании 
развязки. Я ответил с улыбкой:

— У меня нет ни малейших причин скрывать, что в вашем рассказе присутствует 
один явный анахронизм.

— Анахронизм, говорите? А это еще что такое? Потрудитесь изъясняться так, чтобы 
вас можно было понять!

— Хорошо, чтобы вам было понятно! С какого времени начали говорить о керосине в 
нынешнем смысле этого слова?

— Откуда мне знать!

— Так я вам скажу: с 1859 года. А когда в Соединенных Штатах были открыты 
первые нефтяные месторождения?

— На это вам лучше самому ответить!

— Двумя годами раньше, то есть в 1857-м. Далее вы говорите о нефтяной скважине 
по ту сторону плато, где побывал Линкольн вскоре после того, как стал адвокатом.
 Так когда же он им стал?