я.

— Вверх по реке. По пути они будут оставлять для тебя отчетливые знаки, чтобы 
ты не разминулся с ними.

Я взял свежую лошадь и поскакал следом. Мне и раньше приходилось слышать о 
банде бушхедеров [53 - Бушхедеры — степные разбойники; в общих словарях 
английского языка этого слова нет; образовано от слов «bush» (большие 
пространства некультивируемой земли) и «header» (удар по голове).], орудовавших 
на обширном пространстве от среднего течения Арканзаса [54 - Арканзас — правый 
приток Миссисипи; по этой реке получил свое название один из штатов на юге США.
] до самой Миссури, но мы по этому поводу не испытывали особого беспокойства, 
поскольку разбойники никогда прежде не показывались в наших местах. Неужели 
Канада-Билл решил прибегнуть к их помощи, чтобы отомстить нам? Меня переполнял 
такой гнев, господа, что, попадись они мне на пути, я без раздумий бросился бы 
в самую их гущу, будь их хоть сотня человек.

В дороге я начал встречать обещанные условные знаки: время от времени мне 
попадались на глаза то обломанный сук, то зарубка на стволе дерева, так что я 
без особых задержек довольно быстро продвигался вперед. Так продолжалось до 
самого вечера, пока наступившая темнота не вынудила меня сделать привал. Я 
привязал коня и закутался в одеяло, готовясь ко сну. Надо мной мирно шелестели 
верхушки деревьев, а в душе у меня бушевала буря. За всю ночь я так и не 
сомкнул глаз. Едва рассвело, я продолжил путь, и к полудню добрался до места, 
где ночевал отец вместе с остальными. Зола их костра была влажной от утренней 
росы — верный признак того, что они тоже тронулись в путь еще на рассвете.

Так я достиг устья Канейдиан-Ривер. Лес здесь становился гуще, а условные знаки 
были все отчетливее и свежее. Я поспешал, как мог, а мой добрый конь не 
проявлял еще никаких признаков усталости.

Внезапно я услышал громкий и звучный мужской голос, доносившийся из лесной чащи.
 Человек говорил по-английски, значит, им мог быть только белый. Я направил 
коня к тому месту, откуда доносился голос. И что же, вы думаете, я увидел?

Посреди небольшой полянки на старом пне стоял человек и, энергично жестикулируя,
 произносил перед окружавшими его стволами деревьев пламенную речь, какую не 
всегда услышишь и от опытного-то проповедника. Я по натуре своевольный и не 
очень-то поддаюсь всяким там речам и уговорам, но в голосе этого человека, в 
его манере было нечто такое, что заставило меня сдержать смех, которым я уже 
готов был разразиться — уж слишком необычным показалось мне поведение оратора, 
читающего в лесной глуши проповедь кленам, соснам и комарам.

Мне еще издали отчетливо было видно его лицо, вытянутое и крепкое, свежее и 
решительное — лицо настоящего янки, с крупным тонким носом, ясными светлыми 
глазами, широким, резко очерченным ртом и угловатым, волевым подбородком. 
Несмотря на очевидное прямодушие и доброжелательность своего хозяина, оно, 
подчиняясь его воле, временами приобретало хитроватый и даже чуть плутовской 
вид.

Возле пня, на котором стоял необычный оратор, лежал массивный топор, ружье и 
еще кое-какие вещи, необходимые в этих местах. Мужчина, таким несколько 
странным образом упражнявшийся в риторике, с первого же взгляда производил 
впечатление человека решительного и самостоятельного, имеющего ясное понятие о 
том, как через нужду, борьбу и тяжелый труд пробиться к лучшему месту под 
солнцем, нежели то, какое может предоставить ему Запад.

Я отчетливо слышал каждое его слово:

— И что вы теперь скажете? Что рабство — священный институт общества, который 
невозможно устранить ни силой, ни убеждением? Но разве может быть святым делом 
угнетение человека, презрительное отношение и унижение достоинства целой расы? 
Разве необходимо подавлять творческую силу людей этим отвратительным правом 
собственности? Разве за хорошую плату эти люди не стали бы трудиться гораздо 
лучше и честнее? Вы не желаете слышать доводов разума и признавать аргументов 
силы? Тем не менее я изложу вам свои доводы, и даже если вы их не примете, то 
все равно однажды поднимется неодолимая сила, которая сломает плантаторскую 
плетку, вырвет из сердца занозу своекорыстия и уничтожит все, что осмелится 
встать у нее на пути. Я говорю вам, что придет время, когда…

Он оборвал речь на полуслове, заметив мое присутствие. В следующее мгновение он 
соскочил с пня на землю, схватил ружье и крикнул:

— Стойте, ни шагу дальше! Кто вы такой?

— О Боже, да опустите же вы ружье! Я вовсе не горю желанием съесть вас и уж тем 
более — проглотить кусок свинца! — ответил я.

— Ладно, то