егали 
изматывающей дневной жары.

После того как оружие найини было распределено между апачами, пленных погрузили 
на их же лошадей, сильная усталость которых значительно замедлила скорость 
нашего передвижения. Однако, отдавая бедным животным почти всю воду, получаемую 
нами по эстафете, мы поддерживали их в таком состоянии, что они смогли 
выдержать весь путь до оазиса.

Само собой, все люди, прибывавшие к нам с водой, оставались с нами. Каждый кол, 
попадавшийся нам по дороге, мы выдергивали из земли и брали с собой: мы не 
хотели, чтобы какие-то случайные люди обнаружили дом Кровавого Лиса в оазисе.

Мы не смогли, как ни старались, отделаться от Генерала, присоединившегося к нам 
со всеми своими белыми и краснокожими спутниками. Что касается транспортировки 
пленных, то с этим никаких трудностей у нас не было, каждый команч был помещен 
между двумя апачами, соотношение в численности тех и других легко позволяло это 
сделать.

Наш ночной поход проходил довольно спокойно, прерываясь лишь на короткое время 
при встрече с эстафетой для дележа воды.

Уже в тот день, когда я встретил в Каам-Кулано безумную женщину, я решил про 
себя, если ее муж вдруг окажется у нас в руках, попытаться незаметно разузнать 
о ней побольше. Теперь я мог осуществить свое намерение. В дороге я направил 
своего коня к нему и спросил:

— Мой краснокожий брат — шаман найини-команчей?

— Да, — хмуро ответил он.

— Все краснокожие мужчины, перед тем как отправиться в поход, имеют обыкновение 
спрашивать духов о его исходе. Вы поступили так же?

— Да, мы сделали это.

— И что же сказали духи?

— Они сказали, что мы победим.

— Значит, они солгали!

— Духи никогда не лгут, потому что это великий Маниту побуждает их говорить. 
Духи, однако, могут возвестить какую угодно удачу, но если, как это и произошло,
 воины начинают делать ошибку за ошибкой, то удача становится неудачей.

— Мой брат родился найини?

— Да.

— Я слышал, что он отец юного вождя команчей?

— Апаначка мой сын.

— У тебя есть еще сыновья?

— Нет.

— А дочери?

— Нет.

— Жива ли та, что живет в твоем вигваме?

— Она жива.

— Могу ли я узнать, как ее зовут?

Он запнулся, помедлил немного, потом спросил:

— Олд Шеттерхэнд знаменитый вождь. Разве у вождей принято заботиться о скво 
других мужчин?

— Почему нет?

— Бледнолицые могут думать как им угодно, но краснокожий воин, тем более вождь, 
никогда не позволит себе думать о чужой женщине!

Естественно, его отпор меня не остановил, и я продолжил расспросы:

— Я не краснокожий, а белый; кроме того, мы с Апаначкой выкурили трубку 
братства. Ты знаешь об этом?

— Я это видел, — проворчал он, — Апаначка мог бы сделать что-нибудь получше, 
чем это.

— Ты недоволен?

— Да.

— Он думает об этом совершенно иначе, чем ты, Апаначка ст