мы сядем рядом, чтобы выкурить трубку 
мира.

— Это… это… вы тоже хотите сделать?

— Да. Или ты пока что к этому не готов?

— Уфф, уфф! Не готов! Там, где живут индейцы, не найдешь ни одного воина, 
который не счел бы за честь позволение выкурить с вами калюме.

— Но что скажут Вупа-Умуги и другие пленные?

— Вупа-Умуги? Но разве я не такой же вождь, как и он? Пристало ли мне 
спрашивать у простых воинов, что мне делать, а что — нет? Кто из них имеет 
право отдавать мне приказы или требовать у меня отчета? Мнение колакехо меня 
тоже не интересует («колакехо» означает «мой отец»).

— Твой отец? Он здесь?

— Да.

— Где?

— Он лежит рядом с Вупа-Умуги.

— О! Его одежда и головной убор сказали мне, что он шаман команчей?

— Да, это так.

— У него есть жена?

— Да, это моя мать.

— Ты будешь моим другом и братом и поэтому не должен удивляться, если я спросил 
тебя о твоей матери. У нас, христиан, принято, когда говоришь с молодым 
человеком, не забывать о той, что носила его под сердцем. Как она себя 
чувствует, твоя матушка?

— Ее тело сохранило здоровье, но души в ней нет — она ушла к Маниту.

Он хотел сказать, что у его матери помутился рассудок. Это была как раз та 
женщина, с которой я разговаривал в Каам-Кулано. Мне захотелось узнать о ней 
поподробнее, но расспрашивать его дальше было нельзя — стало бы слишком заметно,
 что эта тема меня очень интересует. К тому же на это не оставалось времени, 
потому что на севере появились всадники, ведущие на поводу вьючных животных, 
это были первые апачи, привезшие воду. Итак, связь с оазисом была установлена, 
и с этого момента мы могли вполне рассчитывать на устойчивое снабжение водой.

Конечно, мы все очень хотели пить, но, поскольку наши пленные испытывали то же 
чувство в гораздо более сильной степени, вся вода была отдана им. Содержимого 
кожаных мешков оказалось далеко не достаточно, но эстафета продолжала 
действовать бесперебойно, и к нам все время поступали все новые и новые бурдюки 
с водой, в результате чего мы не только смогли напиться сами, но и дать нашим 
лошадям столько воды, что они оказались в состоянии выдержать обратный путь.

После дележа воды мы исполнили обряд раскуривания калюме, в соответствии с 
которым Апаначка стал связан с нами узами вечной дружбы, при этом я обрел 
уверенность в том, что он не станет вести себя так, как обманувший меня Большой 
Шиба.

Вполне понятно, что наш обратный путь должен был проходить через оазис, хотя бы 
из-за воды, которая была необходима множеству людей с их лошадьми. О том, чтобы 
напиться вволю, особенно если иметь в виду животных, не могло быть и речи, и 
это вынуждало нас, насколько это было возможно, ускорить возвращение. Было 
решено сняться с места, как только начнет смеркаться, и ехать весь вечер и всю 
ночь, последнее было предпочтительным потому, что мы таким образом из