до конца, вам это 
не принесет никакой пользы.

— Какие могут быть разговоры о пользе, когда речь идет о святом долге дружбы!

— У нас с вами — нет, и это мне хорошо известно, но я ничего не хочу от вас 
требовать. Итак, попросите мистера Уоллеса рассказать, в чем заключается суть 
дела, а дальше поступайте так, как вам подскажут сердце и память обо мне. 
Рассчитывать на большее я не вправе, поэтому прошу вашего разрешения закончить 
этот разговор.

Как раз в этот момент появился Апаначка с ножом в руке. Это означало, что можно 
начинать поединок;

Легко представить себе возбуждение, охватившее присутствующих, когда они 
услышали о том, что между Олд Шурхэндом и Апаначкой должен состояться 
рукопашный бой на ножах не на жизнь, а на смерть. Апачи немедленно образовали 
вокруг нас полукруг, причем таким образом, что лежащие на земле связанные 
команчи также могли все хорошо видеть.

Олд Шурхэнд снял с себя все оружие, оставив в руках только нож. Он протянул 
руку Апаначке и сказал дружеским тоном:

— Я оказался противником юного вождя команчей по его желанию. Один из нас 
должен умереть, но, перед тем как я подниму нож, я хочу сказать ему, что я был 
бы рад быть его другом и братом. Какой бы ни выпал жребий, он решит судьбу 
людей, которые, не разведи их смерть, уважали и любили бы друг друга.

— Олд Шурхэнд — знаменитый бледнолицый, — отвечал Апаначка, — моя душа ощущает 
стремление к нему, и, если ему суждено умереть, его имя навсегда останется жить 
в моем сердце.

— Надеюсь на это. Осталось условиться только об одном: если один из нас во 
время поединка уронит нож — имеет ли он право его поднять?

— Нет. Это будет только его вина, что он не сумел удержать нож. С этого момента 
он сможет защищаться только рукой. Хуг!

И они пожали друг другу руки. Теперь, когда они стояли рядом, глядя друг другу 
в глаза, я неожиданно понял, почему лицо команча показалось мне во время 
переговоров таким знакомым: оно имело хотя и не бросающееся в глаза, но тем не 
менее столь явное