ель…

Гнев отнял у Роллинса дар речи, и он не мог больше произнести ни слова. Губы 
его посинели, а глаза, казалось, выкатились из орбит. Банкир попытался 
оторваться от дерева, но при этом ремни так сильно врезались ему в тело, что он 
дико закричал от боли.

— Стойте тихо, успокойтесь! — приказал Нефтяной принц. — Я лишь забираю назад 
то, что у меня отняли. Сегодня вас перехитрили, сэр. Не трудитесь: без 
посторонней помощи вам не отвязаться от этого дерева. Каждое движение будет 
причинять вам боль.

Роллинс только бессильно заскрипел зубами. Кантор продолжал оставаться 
безмолвным свидетелем происходящего. Теперь он решил вмешаться и крайне вежливо 
спросил:

— Уважаемые господа! Вынужден попросить вас объяснить мне, почему вы срезали 
воротник с сюртука этого человека?

— Потому что он уже вышел из моды и не подходит к его сюртуку, — засмеялся в 
ответ Поллер.

— Ого! Этот воротник — собственность герра Роллинса, и он может носить его, как 
угодно и где угодно, хотя бы и на сюртуке.

— Да не воротник это, а карманчик для ценных вещей.

— Разве? И куда же помещают подобную вещь?

— В карман.

— Хорошо, тогда засуньте ее в карман сюртука.

— Охотно выполню это ваше пожелание.

Поллер взял у Нефтяного принца выпотрошенный воротник и сунул его банкиру в 
карман.

— А документ! — настаивал кантор.

— Чек принадлежит мистеру Гринли, и он его оставит у себя.

— Чек не принадлежит ему. Вы же мне раньше сами сказали, что добровольно отдали 
навахо этот документ.

— Да, а теперь столь же добровольно забираем обратно.

— В таком случае, вы — мошенники!

— Какие уж есть, герр кантор.

— Тогда слуге искусства, каковым являюсь я, не о чем больше говорить с вами. 
Убирайтесь!

— Непременно! — ухмыльнулся Гринли. — Будьте здоровы!

Трое бандитов спокойно пошли к своим лошадям, забрались в седла и поскакали 
прочь, очень довольные удачей, неожиданно свалившейся на них в последние 
полчаса.

Кантор присел напротив банкира и с удовольствием стал его разглядывать. Роллинс 
никак не мог понять его поведение. Он давился от гнева, временами с губ его 
срывались угрозы, он требовал, чтобы кантор немедленно развязал ремни. Но 
говорил он по-английски, а кантор, к сожалению, совершенно не понимал его. 
Раньше, будучи привязанным к дереву, тот обращался с такими же просьбами, но 
результат их был тот же, поскольку банкир, в свою очередь, ни слова не понимал 
по-немецки. Роллинс тогда полагал, что кантор просто жалуется на Шеттерхэнда и 
на тех двух людей, что его связали. Развязывать кантора было запрещено, и 
поэтому банкир не понимал, чего хочет слуга искусства, который, естественно, 
знал о запрете. Отставник же, напротив, полагал, что банкир просто не хочет 
освобождать его. Оттого он и злился, оттого теперь с удовлетворением слушал 
крики другого и созерцал его попытки освободиться.

Когда Роллинс выложил весь известный ему запас ругательств, композитор сел 
напротив и, глядя прямо в глаза банкиру, стал насвистывать мелодию, которая, 
похоже, позже должна была развиться в арию. Банкир весь кипел от гнева и, 
наверное, тысячу раз пожалел, что вызвался охранять кантора. Ярость его 
достигла апогея, как вдруг потом внезапно наступ