ло расслабление, он успокоился 
и начал рассуждать. От своего бухгалтера он выучился каким-то обрывкам немецких 
фраз, да и кантор тоже немного поднаторел в английском. Разве нельзя было, 
соединив эти взаимно ограниченные познания, прийти хоть к какому-то пониманию? 
Роллинс попытался:

— Мистер кантор, unbind, unbind! [76 - Развяжите, освободите! (англ.)]

— Кантор эмеритус, пожалуйста!

— Unbind!

— Что, надеть? [77 - Английское unbind при произношении созвучно немецкому 
umbinden (надеть, обвязать)] — удивился кантор. — Вы замерзли? Хотите 
что-нибудь надеть или чем-нибудь накрыться? Чем же?

К сожалению, он не знал, что слово unbind означает «развязывать». В таких вот 
бесплодных переговорах прошло еще полчаса. Кантор, во-первых, не понимал 
банкира, а во-вторых, никак не мог уразуметь, почему тот, кто оставлял его на 
привязи, не может сам чуть-чуть побыть в таком же положении. Но потом 
добродушие в нем победило. Когда Роллинс возобновил свои мучительные попытки 
освободиться, кантор подошел к нему и с большим трудом развязал крепко 
затянутые узлы. Он надеялся на слова благодарности, но сильно заблуждался. 
Роллинс принялся растирать затекшие руки, а потом вдруг нанес отставнику удар 
кулаком такой силы, что тот, потеряв сознание, рухнул в кусты. Потом Роллинс 
отвязал лошадь и быстро поскакал на запад, где находились его спутники.

Кантор постепенно пришел в себя, потрогал ушибленную голову и сказал вслух:

— Благодарность — редчайшее из качеств. Это я, конечно, знал, но за мою добрую 
волю и за услугу получить такую затрещину — это переходит мыслимые границы! 
Банкир, можно сказать, образованный человек, а ведет себя по-варварски. В 
очередной раз убедился в том, что истинная просвещенность доступна только 
слугам искусства. Голова гудит так, словно в ней исполняют десять арий 
одновременно, да еще и вторыми басами! Кстати, а что мне одному здесь делать? 
Ждать, когда приедут другие мошенники и ограбят меня? Нет, лучше уж я поеду.

Он вывел из зарослей свою лошадь, вскарабкался на нее и направился на запад, 
куда вели следы белых и навахо.

Но как же случилось, что добрейший кантор был брошен и даже привязан к дереву? 
Не удивительно, что все его спутники считали кантора чем-то вроде ужасного 
ребенка. Он все путал, повсюду вносил неразбериху и часто не только ставил все 
общество в крайне затруднительное положение, но даже навлекал смертельные 
опасности, от которых потом с огромным трудом избавлялись. Его последняя ночная 
прогулка к реке, где он подражал голосам оркестра, к счастью, не имела пагубных 
последствий, но у Шеттерхэнда лопнуло терпение. Чтобы ничего подобного не 
повторилось, он пригрозил привязывать кантора.

И вот сегодня утром, почти сразу же после пробуждения, кантор обратился к 
Хро