о,  что Скшетуского с нами нету, а к тому же знай, что ни один
из нас розысков не оставит, хоть ты ее спрячь под землю.
     - Вон вы какой затеяли торг:  мол, отдавай, казачина, душу, а мы тебя
по башке саблей!  Нет,  не выйдет!  Думаете,  не остра моя казацкая сабля?
Эва,  раскаркались,  как над падалью воронье,  - рановато еще вам каркать!
Почему это я, а не вы, должен погибнуть? Вы моей крови жаждете, а я вашей!
Поглядим еще, кому повезет больше.
     - Не хочешь, стало быть, говорить?
     - А зачем? Погибель всем вам!
     - Тебе погибель! Искрошим в куски - ты того стоишь.
     - Попробуйте! - сказал атаман, внезапно вставая.
     Кушель и Володыёвский тоже вскочили.
     Грозные взоры  скрестились в  воздухе,  гнев  заклокотал у  каждого в
груди,  и неизвестно,  чем бы все кончилось,  если б не Заглоба,  который,
поглядев в окно, крикнул:
     - Харламп со свидетелями приехал!
     И вправду, минуту спустя в комнату вошел ротмистр пятигорский с двумя
товарищами,  Селицкими.  Едва обменялись приветствиями, Заглоба отвел их в
сторону и стал излагать суть дела.
     Говорил он  столь выразительно,  что быстро их убедил,  заверив,  что
Володыёвский лишь  о  краткой отсрочке просит и  после поединка с  казаком
готов немедля дать ротмистру удовлетворенье.  Еще Заглоба живописал, какую
давнюю и страшную ненависть питают княжьи воины к Богуну,  врагу всей Речи
Посполитой и  одному из самых жестоких смутьянов,  как тот похитил княжну,
шляхтянку и невесту шляхтича, обладателя всех рыцарских достоинств.
     - А поскольку, любезные судари, вы тоже шляхтичи, братские души, то и
оскорбление,  нанесенное в  лице  одного всему  сословию,  каждого из  нас
задевает; неужто вы потерпите, дабы оно неотмщенным осталось?
     Харламп поначалу заартачился,  твердя,  что  в  таком  случае  Богуна
надобно тотчас зарубить,  "а пан Володыёвский пусть,  как уговорились, мне
ответит".   Пришлось  Заглобе  сызнова  ему   втолковывать,   почему   это
невозможно,  да  и  недостойно рыцарей нападать на  одного всем скопом.  К
счастью,  его  поддержали Селицкие,  особы степенные и  рассудительные;  в
конце концов упрямый литвин позволил уговорить себя и  согласился отложить
поединок.
     Тем  временем  Богун  сходил  к  своим  людям  и  вернулся с  есаулом
Ельяшенкой, которому объявил, что вызвал двух шляхтичей на поединок, после
чего во всеуслышание повторил то же в присутствии Харлампа и Селицких.
     - Мы  же  заявляем,  -  сказал  Володыёвский,  -  что,  если  ты меня
одолеешь,  в твоей будет воле решать,  драться с  паном  Заглобой  или  не
драться. Никто другой тебя вызывать не станет, и на одного все не нападем:
поедешь, куда захочешь, в чем и даем тебе рыцарское слово, а вас, любезные
судари, как вновь прибывших, просим со своей стороны пообещать то же.
     - Обещаем, - торжественно промолвили Селицкие и Харламп.
     Тогда  Богун отдал Ельяшенке письмо Хмельницкого королевичу с  такими
словами:
     - Т и   ц е є   п и с ь м о  к о р о л е в и ч е в i  в i д д а ш,  i
к о л и   я   з а г и н у,  т а к   т и   с к а ж е ш    i    й о м у,   i
Х м е л ь н и ц ь к о м у,  щ о   м о я   в и н а   б у л а   i  щ о  н е 
з р а д о ю  м е н е  з а б и л и.
     Заглоба,  ничего из  виду не  упускавший,  отметил про  себя,  что на
угрюмом лице Ельяшенки не промелькнуло и  тени тревоги,  -  видно,  он был
крепко уверен в своем атамане.
     Меж тем Богун надменно повернулся к шляхтичам.
     - Ну, кому смерть, кому живот, - сказал он. - Пойдем, что ли.
     - Пора,  пора!  - дружно ответили те, затыкая полы кунтушей за пояс и
беря под мышку сабли.
     Выйдя из корчмы, пошли к речке, бежавшей среди боярышника, шиповника,
молодого соснячка и терна.  Ноябрь,  правда,  поотряс с кустов листья,  но
ветви их  столь были густы,  что  заросли казались черной траурной лентой,
уходящей в дальнюю даль, через пустынные поля к самому лесу. День был хоть
и  неяркий,  но  ясный,  -  случаются осенью такие дни,  полные сладостной
грусти.  Солнце  украсило  золотистой каймой  обнаженные ветви  деревьев и
заливало светом  желтую  песчаную гряду,  тянувшуюся вдоль  правого берега
речки,  чуть поодаль от воды.  Противники и  секунданты направились к этой
гряде.
     - Там и остановимся, - сказал Заглоба.
     - Хорошо, - согласились остальные.
     Заглобу   все   более   охватывала  тревога.   Наконец,   подойдя   к
Володыёвскому, он шепнул:
     - Пан Михал...
     - Что?
     - Ради бога,  братец,  уж ты постарайся!  В твоих отныне руках судьба
Скшетуского, свобода княжны, твоя жизнь, да и моя тоже. Упа