делать будем?
     _______________
          * вроде бы (лат.).

     - Неужто ваша  милость хитрости какой-нибудь не  измыслит?  -  сказал
Кушель.
     - Я свое дело сделал:  он первый нас вызвал.  Но потребны  свидетели,
сторонние люди.  Думается мне,  нужно дождаться Харлампа. Уж я позабочусь,
чтобы он свой черед уступил и в случае чего засвидетельствовал,  что Богун
нас  сам  вызвал,  а  нам  волей-неволей пришлось защищаться.  И от Богуна
недурно бы выведать,  где он девушку прячет.  Зачем она ему, коли его ждет
погибель?  Может,  скажет,  если попросить хорошенько. А не скажет - так и
так лучше,  чтоб в живых не остался.  Все нужно предусмотреть и обмыслить.
Ух, голова сейчас лопнет!
     - Кто же с ним будет драться? - спросил Кушель.
     - Пан Михал первый, я второй, - ответил Заглоба.
     - А я третий.
     - Ну, нет! - вмешался Володыёвский. - Я один дерусь, и баста. Положит
он меня - его счастье, пусть живым уезжает.
     - Э-э, а я уже ему обещался, - сказал Заглоба, - но коли вы, любезные
судари, по-иному решите, я готов отступиться.
     - Воля его -  захочет с  тобою драться,  быть посему,  но больше чтоб
никто не ввязывался.
     - Пойдем к нему.
     - Пойдем.
     Они пошли и застали Богуна попивающим мед в передней комнате.  Атаман
был совершенно уже спокоен.
     - Послушай-ка,  сударь,  - сказал Заглоба, - есть одно важное дело, о
котором  нам  с  тобой  переговорить  нужно.  Ты  вызвал  этого  рыцаря  -
прекрасно,  но да будет тебе известно,  что,  как посол, ты находишься под
защитой закона, ибо не среди диких зверей, а промеж политичного пребываешь
народа.  Потому лишь в  одном случае мы можем тебе ответить:  ежели ты при
свидетелях объявишь,  что  сам  по  своей охоте нас  вызвал.  Сюда приедет
несколько шляхтичей,  с которыми у нас поединок назначен, - вот перед ними
ты это повторишь, мы же дадим тебе слово чести, что коли в схватке с паном
Володыёвским одержишь победу,  то спокойно себе уедешь и никто тебе помехи
чинить не станет, разве что еще со мной помериться пожелаешь.
     - Согласен,  -  ответил  Богун.  - Я повторю свои слова при шляхтичах
этих и людям своим отвезти письмо прикажу,  а Хмельницкому в  случае  моей
гибели  повелю  сказать,  что сам первый вас вызвал.  Ну,  а коли с божьей
помощью в схватке с этим рыцарем честь свою отстоять сумею,  то еще и вашу
милость потом попрошу со мной сразиться.
     Сказавши так,  он  взглянул Заглобе в  глаза.  Заглоба же,  несколько
смешавшись, прокашлялся, сплюнул и ответил:
     - Что  ж,  отлично.  Начни только с  учеником моим  -  сразу поймешь,
каково со мною придется.  Впрочем,  дело не в этом.  Есть второй punctum*,
куда важнее,  и тут уж мы к совести твоей взываем,  ибо,  хоть ты и казак,
хотелось бы  в  тебе  рыцаря  видеть.  Ты  княжну Елену  Курцевич похитил,
невесту нашего соратника и друга,  и где-то ее прячешь. Знай же: если б мы
тебя к  суду привлекли за  это,  даже званье посла Хмельницкого тебя бы не
охранило,  ибо  raptus  puellae** безотложному разбирательству подлежит  и
наказуемо смертной казнью. И теперь, перед поединком, когда жизнь твоя под
угрозой, рассуди сам: что с бедняжкою будет в случае твоей смерти? Ведь ты
ее как будто бы любишь - неужто при том зла ей желаешь и погибели? Ужто не
страшишься без опеки оставить? Обречь на позор и мытарства? Неужто и после
смерти супостатом ее быть захочешь?
     _______________
          * пункт (лат.).
          ** похищение девицы (лат.).

     Голос  Заглобы  зазвучал  неожиданно серьезно,  а  Богун  побледнел и
спросил:
     - Чего же вы от меня хотите?
     - Укажи место ее заключенья,  чтобы в случае смерти твоей мы могли ее
отыскать и суженому вернуть. Сделай это, и господь помилует твою душу.
     Атаман  подпер  голову руками и  глубоко задумался,  а  три  товарища
неотрывно следили за переменами,  происходящими в  подвижном его лице,  на
котором вдруг такая нежная печаль проступила,  словно ни гнев,  ни ярость,
ни  иные жестокие чувства никогда на  нем не отображались,  словно человек
этот лишь для любви и  страданья был создан.  Долго продолжалось молчание,
пока его не нарушил Заглоба, с дрожью в голосе проговоривший:
     - Ежели ты опозорить ее успел,  господь тебе судия, она же пусть хоть
в монастыре свои дни окончит...
     Богун поднял увлажнившиеся, полные тоски очи и сказал:
     - Я - опозорил? Уж не знаю, как вы, паны шляхтичи, рыцари и кавалеры,
умеете любить,  но я, казак, ее в Баре спас от смерти и поруганья, а потом
в пустыню увез -  и там берег как зеницу ока,  пальцем не тронул,  в ногах
валялся и челом бил,  как перед иконой.  Прогнала меня прочь - ушел и боле
ее не видел: война-матушка при себе держала.
     - Бог тебе за  это простит часть грехов на Страшном суде!  -  сказал,
вздохнув облегченно,  Заглоба.  - Но в безопасности ли она там? Ведь рядом
Кривонос и татары!
     - Кривонос под Каменцем стоит,  а меня послал к Хмелю спросить,  надо
ли ему идти в Кудак,  -  и уж,  верно,  пошел,  а там,  где она укрыта, ни
казаков, ни ляхов, ни татар нету - в том месте ей всего безопасней.
     - Где же оно, это место?
     - Послушайте,  паны ляхи! Будь по-вашему: я скажу, где она, и прикажу
вам ее  выдать,  но  за  это вы  поклянитесь рыцарским словом,  что,  если
господь мне пошлет удачу,  не станете ее искать больше. Пообещайте за себя
и за Скшетуского - и я вам откроюсь.
     Друзья переглянулись.
     - Этого мы сделать не можем! - сказал Заглоба.
     - Никак не можем! - воскликнули Кушель и Володыёвский.
     - Вот как?  -  сказал Богун,  и глаза его сверкнули под насупившимися
бровями. - Отчего ж это вы не можете, паны ляхи?
     - Отто