кий, воевода сандомирский, хоть и покрывший себя
позором после Пилявиц и даже к суду привлеченный,  но как-никак крупнейший
во всей Речи Посполитой, да и не только - в целой Европе, - землевладелец,
который мог в любую минуту изрядную толику несметных своих богатств кинуть
на чашу весов своего кандидата.
     Но  и  сторонникам Казимира порой выпадали тягостные минуты сомнений,
поскольку,  как сказано было, все зависело от шляхты, которая с четвертого
уже октября наводняла окрестности Варшавы и еще тянулась тысячными толпами
с  разных  концов  Речи  Посполитой,   -   а  шляхтичи  в  огромном  своем
большинстве,  зачарованные  именем  Вишневецкого  и  щедростью  королевича
Карла,  не  жалевшего средств  на  публичные цели,  его  сторону  держали.
Королевич,   будучи  богат  и   расчетлив,   без   колебаний  предназначил
кругленькую сумму на  формирование новых полков,  во  главе которых должен
был  быть  поставлен Вишневецкий.  Казимир  охотно  последовал бы  примеру
брата,  и  мешала ему никак не алчность,  а  напротив -  чрезмерная широта
натуры,  прямым результатом чего  было вечное отсутствие в  скромной казне
денег.  Пока  же  оба  королевича вели оживленные переговоры.  Каждодневно
между Непорентом и Яблонной взад-вперед сновали посланцы. Казимир по праву
старшего и  во имя братской любви заклинал Карла ему уступить;  епископ же
согласия не  давал  и  писал в  ответ,  что  негоже пренебрегать счастьем,
каковое,  возможно,  выпадет на  его  долю,  ибо  решится все  in  liberis
suffragiis* Речи Посполитой и согласно воле всевышнего.  А пока время шло,
шестинедельный срок  истекал и  -  с  приближением выборов -  над  страною
сгущались новые тучи: по слухам, Хмельницкий снял осаду со Львова, получив
после нескольких приступов выкуп,  и, окружив Замостье, денно и нощно этот
последний оплот Речи Посполитой штурмует.
     _______________
          * в свободном голосовании (лат.).

     И еще разнеслись слухи, будто, кроме послов, отправленных Хмельницким
в  Варшаву с письмом,  в котором он объявлял,  что,  как польский шляхтич,
голос свой отдает Казимиру, среди скоплений шляхты и в самой столице полно
переодетых казацких старшин,  распознать которых невозможно, ибо понаехали
они под видом шляхтичей богатых и  родовитых и ничем -  даже говором -  от
прочих выборщиков,  в  особенности тех,  что прибыли с русских земель,  не
разнятся.   Одни,  как  поговаривали,  пробрались  в  Варшаву  из  чистого
любопытства -  поглядеть на  выборы да  на  столицу,  другие были  посланы
лазутчиками -  послушать,  что говорят о грядущей войне, много ли намерена
выставить  Речь  Посполитая войска  и  какие  на  воинский  набор  выделит
средства?  Возможно,  в  слухах этих и  была немалая доля правды,  так как
среди  запорожской  старшины  много  встречалось  оказачившихся шляхтичей,
которые и латыни в свое время поднахватались,  - этих совсем отличить было
трудно;  к тому же в далеких степях латынь никогда не была в почете: взять
хотя бы князей Курцевичей - они ее знали хуже, чем Богун и прочие атаманы.
     Подобные толки,  коим конца не было и  в городе,  и на выборном поле,
подкрепляемые вестями  об  успехах  Хмеля  и  казацко-татарских разъездах,
виданных якобы чуть ли не на берегах Вислы, вселяли в сердца неуверенность
и  тревогу,  а  подчас  становились причиною беспорядков.  Стоило в  кругу
шляхты на  кого-нибудь упасть подозрению,  будто человек сей -  переодетый
запорожец,  его,  не давая слова сказать в  оправданье,  в мгновение ока в
куски изрубали.  Участь такая могла постичь и людей, ни в чем не повинных,
- да и  вообще к элекции относились без должной серьезности,  тем паче что
воздержанность,  по  обычаям того  времени,  не  почиталась заслугой.  Суд
конфедератов,  назначенный  propter  securitatem loci*,  не  управлялся  с
бессчетными дебоширами, из-за малейшего пустяка пускавшими в ход сабли. Но
если  людей степенных,  жаждущих добра и  покоя и  озабоченных опасностью,
грозившей  отчизне,   тревожили  раздоры,   резня  и  пьянки,  то  гуляки,
картежники и  буяны  чувствовали себя  в  своей  стихии и,  возомнив,  что
настало их время, их черед насладиться жизнью, все безудержнее предавались
всяческим порокам.
     _______________
          * ради безопасности места (лат.).

     Незачем  и   говорить,   что   верховодил  меж  ними  Заглоба,   чему
способствовала и  громкая  рыцарская  его  слава,  и  склонность  -  легко
осуществимая -  к неумеренному потребленью напитков,  и острый язык -  тут
ему не было равных,  и огромная самоуверенность,  которую ничем поколебать
было невозможно.  Порой,  однако,  случались у  него приступы меланхолии -
тогда он уединялся в  шатре или в  комнатах и не выходил наружу,  а если и
выходил,  то мрачнее тучи и  искал случая всерьез затеять драку или ссору.
Однажды,  будучи  в  таком  расположении духа,  он  изрядно  потрепал пана
Дунчевского из Равы за то лишь, что, проходя мимо, зацепился за его саблю.
В  подобные минуты Заглоба терпел подле себя  одного только Володыёвского,
которому плакался,  что  тоска  по  Скшетускому и  "бедняж