| |
чке" заела его.
"Бросили мы с тобой ее, пан Михал, - твердил он, - отдали, как иуды, в
нечестивые руки - и нечего отговариваться этим вашим nemie excepro. Что с
ней теперь, скажи, пан Михал?"
Тщетно втолковывал ему пан Михал, что, если бы не Пилявцы, они б
сейчас "бедняжечку" искали, но пока вся рать Хмельницкого стоит между
ними, об этом нельзя и думать. Шляхтич оставался безутешен и только
сильней отчаивался, кляня всех и вся последними словами.
Но приступы тоски продолжались недолго. Зато потом Заглоба, словно
наверстывая упущенное, еще безудержнее предавался гульбе, проводя время в
шинках в компании самых завзятых пьянчуг либо столичных потаскушек, в чем
ему верно сопутствовал пан Михал.
Володыёвский, отменный воин и офицер, ни на грош, однако, не имел той
серьезности, какую в Скшетуском, например, воспитали страдания и беды.
Долг свой перед Речью Посполитой он понимал просто: бил, кого приказывали,
а о прочем не задумывался и в политику не вникал; неудачи на поле брани
всегда готов был оплакивать, но ему и в голову не приходило, что раздоры и
смута столь же для общего дела пагубны, сколь и военные неудачи. Был то,
словом, повеса и ветреник, который, попав в столичную круговерть, по уши в
ней погряз и, как репейник, прицепился к Заглобе, в котором по части
гульбы своего наставника видел. Разъезжал с ним по разным шляхетским
домам, где Заглоба за рюмкою рассказывал всяческие небылицы, попутно
вербуя сторонников для королевича Карла, пил наравне с ним, а в случае
надобности за него заступался; оба как одержимые кружили по городу и по
выборному полю - уголка не осталось, куда бы они не пролезли. Побывали и в
Непоренте, и в Яблонной, на всех пирах и обедах, у знатных вельмож и в
кабаках; везде совались и во всем принимали участие. У пана Михала по
молодости лет рука зудела: не терпелось себя показать, а заодно и
доказать, что украинской шляхте нет равных, а уж княжеские солдаты лучшие
из лучших. Посему друзья намеренно ездили искать приключений к ленчицким,
известнейшим забиякам, но боле всего их влекли приспешники князя Доминика
Заславского, к которым оба страстную ненависть питали. Задирали только
самых лихих рубак, овеянных прочной и нерушимой славой, загодя изобретая
зацепки. "Твое дело затеять ссору, - говаривал пан Михал, - а после уж я
вмешаюсь". Заглоба, будучи весьма изощрен в фехтовальном искусстве и
поединков со своим братом шляхтичем нимало не опасаясь, не всегда позволял
приятелю подменять себя, особенно в стычках с заславцами, но ежели под
руку подворачивался ленчицкий удалец, ограничивался оскорбительными
нападками. Когда же шляхтич хватался за саблю и вызывал обидчика на
поединок, как правило, заявлял: "Наилюбезнейший сударь! Совесть мне не
позволяет вашу милость на верную гибель обрекать: не стану я с тобою
драться, померяйся лучше с любимым моим учеником и питомцем - и то, боюсь,
он тебя одолеет". После таких слов вперед вылезал Володыёвский со своими
торчащими усиками, вздернутым носом и простоватым видом и, хотел того или
не хотел бросивший вызов, приступал к делу, а поскольку и вправду был
мастер непревзойденный, после нескольких выпадов обычно укладывал
противника, не моргнув и глазом. Такие они себе с Заглобой вымышляли
забавы, приумножавшие их славу среди любителей острых ощущений, особенно
же вырастала слава Заглобы. "Ежели ученик такой, каков же должен быть
учитель!" - говорили повсеместно. Одного лишь Харлампа Володыёвскому нигде
отыскать не удавалось; он думал даже, того обратно в Литву услали.
Так прошло около шести недель, на протяжении которых публичные дела
тоже не стояли на месте. Упорная борьба между братьев-соперников,
лихорадочные старания их сторонников, волнения и страсти улеглись, почти
не оставив следа, и забылись. Все уже знали, что на престол взойдет Ян
Казимир, ибо королевич Карл уступил брату и добровольно от участия в
выборах отказался. Как ни странно, многое тут решил голос Хмельницкого:
все надеялись, что гетман признает власть короля, в особенности если тот
будет избран согласно его желанью. И надежды эти в немалой степени
оправдались. Зато для Вишневецкого, который, как в оные времена Катон, не
уставал твердить, что запорожский Карфаген должен быть разрушен, такой
оборот событий был новым ударом. Теперь реальностью стали переговоры.
Князь, правда, понимал, что они либо сразу зайдут в тупик, либо вскоре
будут сорваны силою обстоятельств, и в будущем предвидел войну, однако ему
не давала покоя мысль об ее исходе. После переговоров утвержденный в
правах Хмельницкий станет еще сильнее, а Речь Посполитая - слабее. И кто
поведет войска против столь прославленного вождя, каким был Хмельницкий?
Как тут не ждать новых неудач, новых разгромов, что вконец истощат силы
отечества? Князь себя нисколько не обольщал надеждой, он знал, что ему,
самому ярому стороннику Карла, булавы не доверят. Правда, Казимир,
благороднейшая душа, обещал брату не делать различий между его
приверженцами и своими, но он поддерживал политику канцлера, а это
означало, что булава достанется не князю - кому-то другому, и горе Речи
Посполитой, если новый вождь не будет искусней Хмельницкого! От мысли этой
боль с удвоенной силой терзала душу Иеремии - его мучил и страх за будущее
отчизны, и горькое чувство человека, созна
|
|
