| |
по дороге. Съезд обещал быть многолюдней обычного,
поскольку даже шляхта с отдаленных - русских и литовских - окраин, которая
ради самих выборов не стала бы в эдакую даль тащиться, устремилась в
Варшаву собственной безопасности ради. Решающий день был еще не близок -
только-только начались первые собрания сейма, - однако каждому хотелось
попасть в столицу за месяц, а то и за два до сроку, чтобы получше
устроиться, кому-то о себе напомнить, у кого-то поискать покровительства,
съесть и выпить свое у знати, наконец, после сельских трудов насладиться
столичной жизнью.
Князь с грустью смотрел из окна кареты на толпы рыцарей, шляхтичей и
солдат, на богатство и пышность уборов, размышляя о том, какие пропадают
силы, сколько можно бы выставить войска! Почему же Речь Посполитая,
могучая, богатая и многолюдная, имеющая славных воинов в изобилии, при
всем том слаба настолько, что не может справиться с одним Хмельницким да
татарвой дикой? Почему? Силе Хмельницкого проще простого было бы не
меньшую силу противопоставить, если б все это воинство, вся эта шляхта с
ее челядью и богатством, бессчетные эти полки и хоругви общему делу
пожелали служить столь же ревностно, сколь приватным своим интересам.
"Иссякают доблести в Речи Посполитой, - думал князь, - порча могучее тело
точит! Тает былая отвага - сладкую праздность, а не ратные труды возлюбил
воитель и шляхтич!" Князь отчасти был прав, хотя о слабостях Речи
Посполитой судил только как вождь и воин, которому всех бы хотелось
повести на врага, обучив военному делу. Доблесть не иссякла, что и
доказано было, когда вскоре стократ более страшные войны стали грозить
Речи Посполитой. Отечеству требовалось нечто большее, а что - князь-воин
не представлял себе в ту минуту, зато хорошо понимал его недруг, коронный
канцлер, более искушенный, нежели Иеремия, политик.
Но вот в сизо-голубой дали замаячили островерхие башни Варшавы, и
рассеялись думы князя. Он сделал надлежащие распоряжения, которые дежурный
офицер тотчас передал Володыёвскому, начальнику эскорта. Выполняя приказ,
маленький рыцарь повернул прочь от Анусиной кареты, подле которой гарцевал
всю дорогу, и поскакал к значительно поотставшим хоругвям, чтобы выровнять
строй и к городу подойти в строгом порядке. Однако не проехал он и двух
десятков шагов, как услыхал, что кто-то спешно его догоняет. Володыёвский
оглянулся: то был пан Харламп, ротмистр легкой кавалерии виленского
воеводы и воздыхатель Анусин.
Пан Михал придержал коня, сразу смекнув, что не миновать стычки, а
истории подобного свойства он любил всей душою. Харламп же, поравнявшись с
ним, долго не открывал рта, а лишь сопел и усами шевелил грозно, видно, не
зная, с чего начать. Наконец он промолвил:
- Мое почтение, пан драгун!
- Привет тебе, пан вестовой!
- Как ты, сударь, вестовым смеешь меня называть, меня, товарища и
ротмистра? - возопил Харламп, скрежеща зубами.
Володыёвский принялся подбрасывать в воздух чекан, который держал в
руке, все внимание, казалось, сосредоточа на том, чтобы после каждого
оборота снова поймать его за рукоятку, и ответил словно бы с неохотой:
- А я по нашивкам службу не различаю.
- Ваша милость оскорбляет все товарищество, к коему сам принадлежать
не достоин.
- Это еще почему? - с глуповатым видом спросил Володыёвский.
- Потому что в иноземном полку служишь.
- Успокойся, сударь, - сказал маленький рыцарь, - хоть я и служу в
драгунах, но к товариществу принадлежу, причем не в легкой состою
кавалерии, а в тяжелой самого русского воеводы, посему изволь говорить со
мной как с равным, а то и как со старшим*.
_______________
* Товарищ тяжелой кавалерии не подчинялся даже генералу войск
иноземного строя; напротив: часто генерал бывал поставлен в
подчинение к товарищу; во избежание этого генералы и офицеры
иноземных полков старались одновременно быть товарищами польских
войск. Таким товарищем был и Володыёвский. (Примеч. автора.)
Харламп поостыл малость, поняв, что ему, вопреки его предположениям,
попался твердый орешек, но зубами скрипеть не перестал, ибо хладнокровие
пана Михала только еще пуще его озлило, и наконец сказал:
- Как ваша милость смеет мне поперек становиться?
- Эге, сударь, ты, я гляжу, ссоры ищешь?
- Может, и ищу. Послушай, - наклонясь к пану Михалу, произнес
Харламп, понизив голос, - я тебе уши отрублю, если не прекратишь
подъезжать к панне Анне.
Володыёвский снова занялся своим чеканом, словно для такой забавы
наилучшее было время, и проговорил просительным тоном:
- Ох, не губи, благодетель, дозволь еще пожить на свете!
- О нет, не надейся! От меня не уйдешь! - воскликнул Харламп, хватая
маленького рыцаря за рукав.
- У меня и в мыслях не было такого, - спокойно отвечал пан Михал, -
только сейчас я нахожусь на службе и приказ князя, начальника моего,
отвезти должен. Отпусти рукав, сударь, отпусти, добром прошу, а то что же
мне, бедному, остается - чеканом тебя по башке съездить да с коня свалить,
что ли?..
При этих словах в кротчайшем дотоле голосе Володыёвского послышалось
такое зловещее шипенье, что Харламп с невольным удивлением взглянул на
маленького рыцаря и отпустил рукав.
- А! Все едино! - сказал он. - Ответишь в Варшаве. Уж я тебя отыщу!
- А я и
|
|
