изилась
женщина в траурных одеждах и, бросив к ногам князя золотые украшения и еще
какие-то драгоценности,  упала перед ним на колени и  воскликнула,  громко
рыдая:
     - Прими,  князь,  достояние наше!  Жизнь тебе вверяем, спаси! Отврати
погибель.
     Глядя на нее, сенаторы, воины, а за ними и все в толпе разрыдались, и
словно из одной груди вырвавшийся вопль сотряс стены костела:
     - Спаси!
     Князь закрыл лицо руками, а когда отнял ладони, в глазах его блестели
слезы. И все же Иеремия колебался: если он примет булаву, не умалит ли это
достоинства Речи Посполитой?!
     Тут встал коронный подчаший.
     - Я стар,  - сказал он, - и раздавлен стыдом и горем. Я имею право от
непосильного бремени отказаться и  возложить его на  более надежные плечи.
Посему перед этим распятьем, перед лицом всего рыцарства тебе отдаю булаву
- бери ее без колебаний.
     И  протянул  Вишневецкому  этот  символ  власти.   На  минуту  тишина
сделалась такая,  что  слышно было,  как  пролетит муха.  Наконец раздался
голос Иеремии. Он произнес торжественно:
     - За грехи мои - принимаю.
     Исступление охватило собравшихся.  Толпа,  ломая скамьи,  бросилась к
Вишневецкому, дабы припасть к его коленам, кинуть под ноги драгоценности и
деньги.  Весть молнией облетела весь город.  Воинство,  ошалев от радости,
кричало, что желает идти на Хмельницкого, на татар и султана. Горожане уже
не о  сдаче думали,  а  о защите до последнего вздоха.  Армяне добровольно
понесли деньги в ратушу, когда до пожертвований еще и дело не дошло, евреи
в синагоге шумно благодарили своего бога, пушки с валов пальбой возвестили
радостную новость,  на улицах стреляли из пищалей, самопалов и пистолетов.
Приветственные крики  не  смолкали  до  утра.  Случайному  человеку  могло
показаться, что город отмечает торжество или великий праздник.
     А меж тем трехсоттысячное вражье войско -  более многочисленное,  чем
армии,  которые могли выставить немецкий император или французский король,
и более дикое, чем полчища Тамерлана, с часу на час должно было подступить
к городским стенам.


                                 Глава Х

     Спустя неделю,  утром 6 октября,  по Львову разнеслась весть столь же
ошеломительная,  сколь  и  пугающая:  князь Иеремия,  забрав большую часть
войска, тайно покинул город и ушел в неизвестном направленье.
     Перед палатами архиепископа собрались толпы.  Поначалу никто не хотел
верить своим ушам.  Солдаты утверждали,  что если князь и  уехал с большим
отрядом,   то  лишь  для  того,  чтобы  оглядеть  окрестности.  Оказалось,
говорили, что перебежчики распустили ложные слухи, будто к городу подходит
Хмельницкий и татарское войско: ведь с 26 сентября прошло уже десять дней,
а неприятель даже не показался.  Князь,  видно,  захотел воочию убедиться,
близка ли  опасность,  и,  проверив слух,  обязательно вернется.  Впрочем,
несколько полков он оставил и к обороне все готово.
     Так  оно  и  было  на  самом  деле.  Необходимые распоряжения отданы,
каждому определено его  место,  пушки  втащены на  валы.  Вечером прибыл с
пятьюдесятью драгунами ротмистр Чихоцкий. Его тотчас обступили любопытные,
но  он  с   толпой  говорить  не  стал  и   отправился  прямо  к  генералу
Арцишевскому;  они  вызвали  Грозваера  и,  посовещавшись,  направились  в
ратушу.  Там  Чихоцкий  объявил  перепуганным  советникам,  что  князь  не
вернется.
     У  советников  в  первую  минуту  опустились  руки,   а  чьи-то  уста
осмелились  даже   произнести  слово   "изменник".   Но   тогда   поднялся
Арцишевский,  старый  военачальник,  прославившийся ратными  подвигами  на
голландской службе, и обратился к собравшимся в ратуше с такою речью:
     - Ушей моих кощунственное слово коснулось,  которое не дай бог никому
повторить:  даже отчаяние тут служить оправданьем не может.  Князь уехал и
не вернется -  это правда! Но какое вы имеете право требовать от вождя, на
чьи  плечи  возложена забота о  спасении всей  отчизны,  чтобы он  защищал
только ваш город?  Что будет, если неприятель окружит здесь последние силы
Речи Посполитой?  Ни  съестных припасов,  ни оружия для столь многолюдного
войска в  городе нет,  и  потому скажу я  вам,  -  а моему опыту вы можете
верить,  -  чем большие силы оказались бы заперты в городских стенах,  тем
меньше сумели бы  мы продержаться,  голод одолел бы нас прежде неприятеля.
Хмельницкому не столько город ваш нужен, сколько князь самолично; когда он
узнает,  что  князя здесь нет,  что  тот собирает новое войско и  в  любую
минуту может прийти на выручку,  то скорее вам даст поблажку и  согласится
на  переговоры.  Вы ропщете,  а  я  вам скажу,  что князь,  покинув город,
угрожая Хмельницкому с  тыла,  спас вас и  детей ваших.  Будьте же стойки,
защищайтесь, задержите врага хоть на малое время - так вы и град охраните,
и  великую Речи  Посполитой окажете услугу,  ибо  князь тем  часом соберет
силы,  другие  крепости  упрочит,  расшевелит оцепенелое наше  отечество и
поспешит вам  на  помощь.  Единственно верный путь к  спасению им  избран:
погибни он  здесь от  голода вместе с  войском,  никто иной  неприятеля не
сдержит,  и  тот  двинется на  Краков,  на  Варшаву и  всю Речь По