| |
об этом думать! - воскликнул Скшетуский. - Что
значу я со своими бедами перед лицом того, что случилось! Все суета сует,
а впереди смерть.
- И мне видится, что скоро конец света настанет, - сказал Кушель.
Так доехали до костела бернардинцев, ярко освещенного внутри.
Несметные толпы собрались возле него, но войти не могли, так как цепь
алебардщиков загораживала вход, пропуская только вельмож и военачальников.
Скшетуский велел своим людям тоже выстроиться перед костелом.
- Войдем, - сказал Кушель. - Здесь половина Речи Посполитой.
Вошли. Кушель не много преувеличил. На совет собралась вся городская
знать и верхушка войска. Кого там только не было: воеводы, каштеляны,
полковники, ротмистры, офицеры иноземных полков, духовенство, шляхты
столько, сколько могло в костеле вместиться, множество низших военных
чинов и человек пятнадцать советников из городского магистрата во главе с
Грозваером, которому предстояло принять командование отрядами горожан.
Присутствовал там и князь, и коронный подчаший - один из региментариев, и
киевский воевода, и староста стобницкий, и Вессель, и Арцишевский, и
литовский обозный Осинский - эти сидели перед главным алтарем так, чтобы
publicum* могло их видеть. Совет проходил в горячке и спешке, как в
подобных случаях бывает: ораторы вставали на скамьи и заклинали вельмож и
военачальников без сопротивления не отдавать город. Хотя бы ценою жизни
надобно неприятеля задержать, дать Речи Посполитой собраться с силами.
Чего не хватает для обороны? Стены есть, войско есть, и решимость есть -
только вождь нужен. А пока произносились речи, в публике поднялся шумок,
переросший в громкие возгласы. Собравшиеся все больше одушевлялись.
"Погибнем! И с охотою! - раздавались крики. - Кровью смоем пилявицкий
позор, грудью заслоним отчизну!" И зазвенели сабли, и обнаженные клинки
заблистали в пламени свечей. Иные призывали: "Тише! К порядку!"
"Обороняться или не обороняться?" - "Обороняться! Обороняться!" - кричало
собрание, и эхо, отражаясь от сводов, повторяло: "Обороняться!" "Кому быть
предводителем?" - "Князю Иеремии - он истый вождь! Он герой! Пусть
защищает город и Речь Посполитую - отдать ему булаву! Да здравствует князь
Вишневецкий!"
_______________
* общество (лат.).
Тут из тысячи грудей вырвался вопль столь громогласный, что задрожали
стены и задребезжали стекла в окнах костела:
- Да здравствует князь Иеремия! С князем Иеремией к победе!
Блеснули тысячи сабель, все взоры устремились на князя, а он
поднялся, и чело его было хмуро и спокойно. И - словно тихий ангел
пролетел - мгновенно воцарилось молчанье.
- Милостивые господа! - сказал князь звучным голосом, который в
тишине был услышан каждым. - Когда кимвры и тевтоны напали на Римскую
республику, никто не хотел принять консульской власти, пока этого не
сделал Марий. Но Марий обладал таким правом, ибо не было вождей,
назначенных сенатом... И я бы в черную эту годину от власти не уклонился,
желая жизнь отдать служению любимой отчизне, но булавы принять не хочу,
чтоб не нанести оскорбленья отечеству, верховным военачальникам и сенату,
и самозваным вождем быть не желаю. Есть среди нас тот, которому Речь
Посполитая вверила булаву, - пан коронный подчаший...
Продолжать далее князь не смог: едва он упомянул подчашего, поднялся
страшный крик, забряцали сабли, толпа забурлила и взорвалась, как порох,
когда на него попадает искра.
- Долой! Погибель ему! Pereat!* - раздавалось со всех сторон.
_______________
* Да погибнет! (лат.).
- Pereat! Pereat! - гремело под сводами.
Подчаший - бледный, с каплями холодного пота на лбу - вскочил со
своего места, а грозного вида фигуры уже приближались к почетным
седалищам, к алтарю, уже слышалось зловещее:
- Сюда его давайте!
Князь, видя, к чему клонится дело, встал и простер десницу.
Толпа сдержала свой пыл и, полагая, что он хочет говорить, мгновенно
стихла.
Но князь хотел только рассеять бурю и страсти утишить, чтобы не
допустить пролития крови в храме, когда же увидел, что опасный момент
миновал, снова опустился на свое место.
Двумя стульями далее, рядом с киевским воеводой, сидел несчастный
подчаший: седая голова его поникла на грудь, руки бессильно упали, а с
губ, прерываемые рыданиями, сорвались слова:
- Господи! За грехи мои принимаю крест со смиреньем!
Старец мог возбудить жалость в самом очерствелом сердце, но толпа
обычно жалости не знает: вновь там и сям поднялся шум, и тут вдруг встал
воевода киевский, дав рукою знак, что просит слова.
Воевода известен был как соратник Иеремии, разделивший с ним не одну
победу, поэтому слушали его со вниманьем.
А он обратился к князю, заклиная его в трогательных словах не
отказываться от булавы и без колебаний стать на защиту отчизны. Когда
отечество в опасности, да закроет закон недремлющее свое око, да спасет
его от гибели не поименованный вождем, а тот, кто поистине сделать сие
способен.
- Прими ж булаву, непобедимый вождь! Прими и спаси - и не только град
этот, а всю нашу отчизну. Ее устами я, старец, тебя молю, а со мной все
сословия, все мужи, женщины и дети. Спаси! Спаси!
Тут произошел случай, тронувший все сердца: к алтарю приб
|
|
