ног  до  головы
забрызганный  грязью  офицер  легкой  кавалерии,   взглянув  на   которого
Скшетуский воскликнул:
     - Вершулл!
     - Так... точно! - проговорил тот, с трудом переводя дыхание.
     - От князя?
     - Да!.. Ох, дух перехватило!
     - Какие вести? С Хмельницким покончено?
     - Покончено... с... Речью Посполитой!
     - Господь всемогущий! А ты, часом, не бредишь? Ужель пораженье?
     - Пораженье,  позор,  бесчестье!..  Без боя...  Разброд и смятенье! О
боже!
     - Ушам  не  хочется верить.  Говори  же,  говори  Христа ради!..  Что
региментарии?
     - Бежали.
     - А где наш князь?
     - Отступает...  без войска...  Я  к  вам от  князя...  с  приказом...
немедля во Львов... Они идут за нами.
     - Кто? Вершулл, Вершулл! Опомнись, брат! Кто идет?
     - Хмельницкий, татары.
     - Во имя отца,  и сына,  и святого духа!  - вскричал Заглоба. - Земля
из-под ног уходит.
     Но Скшетуский уже понял, в чем дело.
     - Вопросы потом, - сказал он, - немедля на конь!
     - На конь, на конь!
     Кони  Вершулловых  татар  уже  били  копытами  под  окошком.  Жители,
разбуженные вторженьем отряда,  выходили из домов с  факелами и  фонарями.
Новость  молнией облетела город.  Тотчас  колокола забили  тревогу.  Тихий
минуту  назад  городишко  наполнился шумом,  лошадиным  топотом,  громкими
словами  команд  и  гвалтом евреев.  Население собралось уходить вместе  с
войском;  отцы  семейств  запрягали возы,  погружали на  них  детей,  жен,
перины;  бургомистр с  несколькими мещанами пришел  умолять Скшетуского не
уезжать вперед и  хоть до  Тарнополя сопроводить горожан,  но  Скшетуский,
имея четкий приказ поспешать без промедленья во  Львов,  не  захотел его и
слушать.
     Выступили сей же час,  и лишь в дороге Вершулл, придя немного в себя,
рассказал, что случилось.
     - Сколько Речь Посполитая стоит,  -  говорил он,  -  такого не  знала
краха. Что там Цецора, Желтые Воды, Корсунь!
     А  Скшетуский,  Володыёвский,  Лонгинус Подбипятка,  припадая к  шеям
лошадей, то за головы хватались, то воздевали руки к небу.
     - Нет,  это выше человечьего разуменья!  -  восклицали они.  - Где же
князь был?
     - А  князь  был  всеми покинут и  от  дел  умышленно отстранен,  даже
дивизией своей не распоряжался.
     - Кто же взял на себя команду?
     - Все и никто. Я старый служака, на войне зубы съел, но такого войска
и таких предводителей еще не видел.
     Заглоба,  который особого расположения к Вершуллу не питал, да и знал
мало, долго качал головой и губами причмокивал - и наконец промолвил:
     - Скажи-ка,  сударь любезный,  а  не помутилось ли у тебя в очах или,
может,  ты частичное поражение за всеобщий разгром принял,  ибо то, что мы
слышим, просто уму непостижимо.
     - Непостижимо,  согласен,  более того:  я бы с радостью голову отсечь
позволил, если б чудом каким-нибудь оказалось, что это ошибка.
     - А  как же ваша милость ухитрился после разгрома прежде всех попасть
в  Волочиск?  Не  хочется допускать мысли,  что первым дал тягу...  Где же
войска в  таком случае?  Куда бегут?  Что с ними дальше сталось?  Почему в
бегстве своем тебя не  опередили?  На все эти вопросы силюсь найти ответ -
но тщетно!
     В  любое другое время Вершулл никому бы не спустил оскорбленья,  но в
ту минуту он ни о чем ином, кроме как о катастрофе, не мог думать и потому
ответил только:
     - Я  первым попал в  Волочиск,  так как прочие к Ожиговцам отступают,
меня же  князь с  намереньем направил туда,  где,  по  его  расчету,  ваши
милости  находились,   дабы  вас  не  смело  ураганом  этим,  узнай  вы  о
случившемся слишком поздно;  а во-вторых,  есть еще причина:  ваши пятьсот
конников теперь для князя дорогого стоят,  поскольку дивизия его рассеяна,
а большая часть людей погибла.
     - Чудеса! - буркнул Заглоба.
     - Подумать страшно,  отчаянье берет,  сердце на  куски  рвется,  слез
удержать не  можно!  -  восклицал,  ломая руки,  Володыёвский.  -  Отчизна
погублена,  обесславлена, такое войско истреблено... рассеяно! Нет, пришел
конец света. Страшный суд близок, не иначе!
     - Не перебивайте его, - сказал Скшетуский, - позвольте закончить.
     Вершулл помолчал, словно собираясь с силами; несколько времени слышно
было лишь чавканье копыт по грязи, потому что лил дождь. Была еще глубокая
ночь, особенно темная от сгустившихся туч, и во тьме этой, в шуме дождя на
диво зловеще звучали слова Вершулла, когда он повел свой рассказ дальше:
     - Кабы не думал я, что в бою погибну, верно бы, в уме повредился. Ты,
сударь,  о  Страшном суде помянул -  и  я полагаю,  что вскоре Судный день
наступит:  все рушится,  зло над добродетелью торжествует и  антихрист уже
бродит по свету. Ваши милости не видели, что творилось, но даже рассказ об
этом вам слушать невыносимо,  а каково мне,  воочию наблюдавшему разгром и
позор безмерный!  Всевышний послал нам  в  начале этой войны удачу.  Князь
наш,  покарав по справедливости пана Лаща под Чолганским Камнем, остальное
предал забвению и  помирился с  князем Домиником.  Радовались мы все,  что
настало  согласие -  и  господь дал  свое  благословенье.  Князь  вторично
погромил врага под  Староконстантиновом и  взял город,  который неприятель
после первого же штурма оставил. Затем двинулись мы к Пилявцам, хотя князь
был иного мнения.  Но уже в  пути все против него ополчились:  кто зависть
выказывал,  кто неприязнь, а кто и в открытую строил козни. На советах его
не слушали, проп