| |
зициями пренебрегали, а пуще всего старались дивизию нашу
разделить, чтобы она целиком под его рукой не осталась. Воспротивься он,
за все беды вину б на него свалили, вот его светлость и страдал, терзался,
но все сносил молча. Так, легкую кавалерию по приказу
генерала-региментария в Староконстантинове оставили вместе с пушками
Вурцеля и с оберштером Махницким; еще отделили от нас обозного литовского
Осинского и полк Корицкого, так что остались у князя лишь гусары
Зацвилиховского, два полка драгун да я с неполной хоругвью - всего не
более двух тысяч. И после этого всячески его затереть старались, я сам
слышал, как поговаривали угодники князя Доминика: "Теперь после виктории
никто не скажет, что это заслуга одного Вишневецкого". И на всех углах
кричали, что если князю и впредь безмерная будет сопутствовать слава, то и
на выборах его ставленник, королевич Карл, возьмет верх, а они хотят
Казимира. Всех заразили заговорщическими страстями: войско на партии
раскололось, прения начались, депутации, как на сейме, - обо всем думали,
только не о войне, словно неприятель уже разгромлен. А начни я вашим
милостям рассказывать о тех пиршествах, славословии, о той роскоши
непомерной, вы б ушам своим не захотели верить. Пирровы полчища - ничто по
сравнению с этими воинами в страусовых перьях, золотом да драгоценностями
обвешанными с головы до ног. А еще с нами было двести тысяч прислуги и
тьма повозок, лошади шатались под тяжестью вьюков с коврами и шелковыми
шатрами, возы трещали под сундуками. Можно было подумать, мы мир завоевать
собрались. Шляхта из ополчения день-деньской щелкала хлыстами: "Вот чем,
говорит, усмирим хамов, не обнажая сабель". А мы, старые солдаты, драться
привыкли, не лясы точить, нам сразу почуялось недоброе при виде сей
небывалой роскоши. А тут еще из-за пана Киселя пошли распри. Одни кричат:
он изменник, другие - достойный сенатор. Спьяну то и дело за сабли
хватались. Стражи внутри лагеря не было вовсе. Никто не следил за
порядком, никто солдатами не командовал, все делали что хотели, ходили
куда в голову взбредет, располагались где вздумается, челядь вечно
перебранки затевала... Боже милосердный, не военный поход, а разгульная
масленица: salutem Reipublicae* все без остатка растранжирили, проплясали,
пропили и проели!
_______________
* благополучие Речи Посполитой (лат.).
- Но мы еще живы! - сказал Володыёвский.
- И бог есть на небесах! - добавил Скшетуский.
Снова настало молчание, затем Вершулл продолжал дальше.
- Погибнем totaliter*, разве что господь сотворит чудо, простит
прегрешения наши и незаслуженную окажет милость. Порой я сам отказываюсь
своим глазам верить, и все, что видел, мне представляется страшным сном...
_______________
* все до единого (лат.).
- Продолжай, сударь, - перебил его Заглоба, - пришли вы в Пилявцы, и
что дальше?
- Пришли и стали. О чем там региментарии совещались, не знаю - на
Страшном суде они еще за это ответят: если бы сразу ударили на
Хмельницкого, видит бог, быть бы ему сломлену и разбиту, несмотря на
беспорядок, разброд, распри и отсутствие полководца. Уже паника была среди
черни, уже она подумывала, как бы Хмельницкого и вожаков своих выдать, а
он сам замышлял бегство. Князь наш ездил от шатра к шатру, просил, умолял,
угрожал: "Ударим, пока не подошли татары, ударим!" - и волосы на себе
рвал, а они друг на дружку кивали - и ничего, ничего! Пререкались да
пили... Разнесся слух, что идут татары - хан с двухсоттысячной конницей, -
а они все судили-рядили. С князем никто не считался, он из своего шатра
выходить перестал. Пронесся слух, будто канцлер воспретил князю Доминику
начинать сраженье, будто ведутся переговоры: в войске еще большая
поднялась неразбериха. А тут и татары пришли; правда, в первый день нас
бог не оставил, князь с паном Осинским им отпор дали, и пан Лащ себя
показал превосходно: отогнали, потрепав изрядно, ордынцев. А потом...
Голос Вершулла пресекся.
- А потом? - спросил Заглоба.
- Настала ночь, страшная, неизвестно что обещающая... Помню, стоял я
со своими людьми у реки в карауле и вдруг слышу, в казацком стане салютная
пальба поднялась, крики. Мне и припомнилось, что вчера в лагере говорили,
будто еще не вся татарская рать подоспела, только часть пришла с
Тугай-беем. Я и подумал: коли они там ликуют, должно, и хан пожаловал
собственной персоной. А тут и у нас начинается суматоха. Я взял несколько
человек - и в лагерь. "Что случилось?" А мне кричат: "Региментарии ушли!"
Я к князю Доминику - нет его! К подчашию - нет! К коронному хорунжему -
нету! Господи Иисусе! Солдаты мечутся по майдану, головнями размахивают,
крик, шум, вопли: "Где региментарии? Где региментарии?" Кто кричит: "На
конь! На конь!", а кто: "Спасайтесь, братья, измена!" Руки воздевают к
небу, лица безумные, глаза выпученные, толкаются, друг друга топчут,
душат, на лошадей садятся, а кто и пешком бежит, не разбирая дороги.
Бросают шлемы, кольч
|
|
