о спящих сном праведных,  напасть осмелился и
разбудил нагло.  Хо-хо!  Он  думал страху на  меня нагнать гнусными своими
речами,  но я  его,  любезные судари,  так отбрил,  что он вмиг присмирел,
смешался и выболтал больше,  чем самому хотелось.  Впрочем,  что тут долго
рассказывать?..  Не попадись я в плен,  мы бы с паном Михалом так легко их
не одолели;  я говорю "мы", ибо в заварухе сей magna pars fui* - до смерти
повторять не  устану.  Дай  мне бог здоровья!  Теперь слушайте дальше:  по
моему  разуменью,  не  наступи  мы  с  паном  Михалом  атаману  на  пятки,
неизвестно еще,  каково бы пришлось пану Подбипятке, да и пану Скшетускому
тоже;  короче:  не погроми мы его,  он бы нас погромил -  а  почему так не
сталось, в ком, скажите вы мне, причина?
     _______________
          * я принял значительное участие (лат.). - Вергилий.

     - А  ваша милость истинно как лиса,  -  заметил пан Лонгинус.  -  Тут
хвостом вильнешь, там увернешься и завсегда сухим из воды выйдешь.
     - Глуп тот пес,  что за своим хвостом бежит:  и догнать не догонит, и
порядочного ничего не учует, а вдобавок нюх потеряет. Скажи лучше, сударь,
сколько ты людей потерял?
     - Двенадцать  всего-навсего,   да  несколько  ранены,   казаки  и  не
больно-то отбивались.
     - А ваша милость, пан Михал?
     - Не более тридцати - мы их врасплох застали.
     - А ты, пан поручик?
     - Столько же, сколько пан Лонгинус.
     - А я двоих.  Извольте теперь сказать: кто лучший полководец? То-то и
оно!  Мы  сюда  зачем  приехали?  По  княжескому велению вести  собирать о
Кривоносе;  вот  я  вам  и  доложу,  любезные господа,  что  первый о  нем
проведал,  причем из наивернейшего источника -  от самого Богуна,  так-то!
Отныне мне  известно,  что Кривонос еще под Каменцем стоит,  но  об  осаде
больше не помышляет - потому как обуян страхом. Это de publicis*, но я еще
кое-что  разузнал,  от  чего  сердца ваши  должны возликовать безмерно,  а
молчал до поры, поскольку хотел с вами вместе обсудить, как быть дальше; к
тому ж доселе нездоровым себя чувствовал, в полном пребывал изнурении сил,
да и нутро взбунтовалось после того, как разбойники эти меня в бараний рог
скрутили. Думал, кондрашка хватит.
     _______________
          * о делах общественных (лат.).

     - Да говори же ты,  сударь,  бога ради!  - воскликнул Володыёвский. -
Неужто о бедняжке нашей что проведал?
     - Воистину так, да благословит ее всевышний, - промолвил Заглоба.
     Скшетуский поднялся во  весь свой рост,  но  тотчас же опять сел -  и
такая тишина настала,  что  слышно было жужжанье комаров на  окошке,  пока
наконец Заглоба не заговорил снова:
     - Жива  она,  это  я  теперь доподлинно знаю,  и  у  Богуна в  руках.
Страшные это руки,  любезные судари,  однако ж  господь упас ее  от  зла и
позору.  Богун сам мне признался, а уж он бы не преминул похвалиться, будь
оно иначе.
     - Возможно ли? Возможно ли это? - лихорадочно вопрошал Скшетуский.
     - Разрази меня  гром,  коли я  лгу!  -  со  всей серьезностью ответил
Заглоба.  -  Для  меня это святая святых.  Послушайте,  что Богун говорил,
когда  еще  насмешничать  надо  мной  пытался,  покуда  я  его  не  осадил
хорошенько.  "Ты что ж, говорит, думал, для холопа ее в Бар привез? Думал,
я мужлан,  силой хочу взять девицу? Неужели, говорит, меня не стать на то,
чтобы в Киеве обвенчаться в церкви,  да чтоб монахи, говорит, мне пели, да
чтобы триста свечей для меня зажглись -  для меня, гетмана и атамана!" - и
ногами давай  топать,  и  ножом грозиться -  напугать вздумал,  да  я  ему
сказал, пусть собак пугает.
     Скшетуский уже овладел собою, но аскетическое его лицо просветлело, и
снова на нем появились тревога, надежда, сомненье и радость.
     - Где же  она тогда?  Где?  -  выспрашивал он торопливо.  -  Если ты,
сударь, и это узнал, значит, мне тебя небеса послали.
     - Этого он  мне не сказал,  но умной голове и  полслова довольно.  Не
забудьте,  любезные судари,  что поначалу он всячески надо мной издевался,
пока я его не приструнил,  а тут у него и вырвалось против воли:  "Вперед,
говорит,  я тебя отведу к Кривоносу,  а потом пригласил бы на свадьбу,  да
сейчас война,  нескоро еще свадьба будет". Заметьте, судари: еще нескоро -
выходит,  у нас есть время!  И другое заметьте:  вперед к Кривоносу,  а уж
потом на свадьбу - значит, у Кривоноса княжны точно нет, куда-нибудь он ее
от войны подальше спрятал.
     - Сущее ты золото, сударь! - воскликнул Володыёвский.
     - Я сначала подумал,  -  продолжал польщенный Заглоба, - может, он ее
отослал в  Киев,  ан  нет:  зачем тогда было  говорить,  что  они  в  Киев
венчаться поедут;  раз  поедут,  значит,  не  там  наша бедняжка.  У  него
достанет ума туда ее не везти,  потому как,  если Хмельницкий на Червонную
Русь подастся, литовские войска легко могут захватить Киев.
     - Верно! Верно! - воскликнул пан Лонгинус. - Богом клянусь, не одному
бы стоило с вашей милостью разумом поменяться.
     - Только я  не  со  всяким меняться стану  из  опасения взамен разума
мешок ботвы заполучить, а уж особенно с литвином.
     - Опять он за свое, - вздохнул пан Лонгинус.
     - Позволь же мне,  сударь,  закончить. Ни у Кривоноса, ни в Киеве ее,
стало быть, нет - где же она в таком случае?
     - В том и загвоздка