казаков,
остальные либо полегли в бою, либо остались, раненные, на месте схватки, а
кое-кто  еще блуждал по  оврагам и  очерету,  не  зная,  что делать,  куда
бежать, в какую сторону податься. Да и от собравшейся вокруг Богуна ватаги
немного было проку:  после погрома люди его,  перепуганные, растерявшиеся,
при  первой  тревоге норовили обратиться в  бегство.  А  ведь  молодцев он
подобрал одного к  одному:  лучше во всей Сечи сыскать было бы трудно.  Но
казаки не  знали,  что  Володыёвский ударил на  них с  такой малой силой и
разгромил лишь потому,  что внезапно напал на спящих и неготовых к отпору,
- они нисколько не сомневались,  что если не с самим князем повстречались,
то,  по крайней мере,  с  сильным,  в несколько раз большим по численности
отрядом.  Богун на  стенку лез:  раненый,  истоптанный копытами,  больной,
избитый,  он еще и заклятого врага упустил из рук,  и славу свою запятнал,
его же молодцы,  которые накануне разгрома хоть в Крым, хоть в пекло, хоть
на самого князя готовы были слепо за ним идти, теперь разуверились в своем
атамане,  поникли духом и о том только думали, как бы спасти свою шкуру. А
ведь он  сделал все,  что  атаману сделать надлежало,  ничего не  упустил,
стражей хутор обставил,  а привал устроил лишь потому, что лошади, которые
из-под Каменца почти без роздыху шли,  никак не могли продолжать путь.  Но
Володыёвский,  чья молодость прошла в  стычках с  татарами и набегах,  как
волк  подкрался ночью  к  дозорным,  скрутил их,  прежде  чем  они  успели
выстрелить или вскрикнуть,  -  и обрушился на отряд так,  что он, Богун, в
одних  только шароварах да  в  рубахе унес  ноги.  Стоило атаману об  этом
подумать,  как  ему свет немил становился,  голова шла кругом и  отчаянье,
словно бешеный пес, рвало душу. Он, который на Черном море турецкие галеры
топил,  который до самого Перекопа татар по пятам гнал и  у хана на глазах
предавал огню улусы,  он,  который у князя под боком,  под самыми Лубнами,
вырезал в Василевке целый регимент,  - вынужден был бежать в одной рубахе,
с непокрытой головой и без сабли, ибо и саблю потерял в стычке с маленьким
рыцарем.  Потому на  привалах и  ночлегах,  когда никто на него не глядел,
атаман хватался за  голову и  кричал:  "Где моя слава молодецкая,  где моя
подруга сабля?"  И  от собственного крика в  дикое помешательство впадал и
напивался до  потери человеческого облика,  а  тогда рвался идти на князя,
против всей его рати - и погибнуть, навеки расстаться с жизнью.
     Он-то рвался - да молодцы не  хотели.  "Хоть  убей,  б а т ь к у,  не
пойдем!"  -  угрюмо  отвечали  они  на  отчаянные его призывы,  и тщетно в
припадках безумия замахивался он на них саблей, стрелял из пистолетов так,
что им порохом опаляло лица, - не хотели идти, и все тут.
     Можно сказать,  земля уходила из-под ног атамана -  и  это еще был не
конец его бедам.  Опасаясь возможной погони,  он  не решился идти прямо на
юг,  а,  считая,  что,  быть  может,  Кривонос уже  снял с  Каменца осаду,
повернул  на  восток  и...  наткнулся на  отряд  Подбипятки.  Чуткий,  как
журавль,  пан  Лонгинус не  дал себя застать врасплох,  первый на  атамана
ударил и  разбил тем легче,  что казаки не желали драться,  а затем погнал
навстречу Скшетускому, тот же довершил разгром, так что Богун после долгих
скитаний в  степях,  без добычи и  без "языков",  потеряв почти всех своих
молодцев, с каким-нибудь десятком людей бесславно явился к Кривоносу.
     Но  неистовый  Кривонос,  не  знающий  снисхождения к  тем  из  своих
подчиненных,   которых  постигла  неудача,   на  сей  раз  не  разгневался
нисколько.  Он по собственному опыту знал, каково иметь дело с Иеремией, и
потому принял Богуна ласково,  утешал его  и  успокаивал,  а  когда атаман
свалился в жестокой горячке, приказал ухаживать за ним, и лечить, и беречь
пуще глаза.
     Между тем четыре княжеских рыцаря, посеяв всеместно страх и смятенье,
благополучно возвратились в Ярмолинцы,  где задержались на несколько дней,
чтобы дать роздых людям и  лошадям.  Остановились все на  одной квартире и
там поочередно отчитались Скшетускому,  что с кем приключилось и каких кто
добился успехов,  а  затем уселись за бутылкой доброго вина,  чтобы излить
душу в дружеской беседе и взаимное удовлетворить любопытство.
     Тут  уж  Заглоба никому не  дал  вымолвить слова.  Не  желая  слушать
других,  он требовал, чтобы слушали только его; оказалось, однако, что ему
и вправду более, нежели другим, есть о чем рассказать.
     - Любезные судари!  -  витийствовал он. - Я попал в плен - что верно,
то верно! Но фортуна, как известно, изменчива. Богун всю жизнь других бил,
а час пришел -  мы его побили.  Да-да, на войне так всегда бывает! Сегодня
со  щитом,  завтра на  щите -  обычное дело.  Но  Богуна господь за  то  и
покарал,  что на  нас,  слад