ассказал и  какую  сдержанность,  поистине
несвойственную его  годам,  проявил наместник,  ограничась лишь  тем,  что
выбил из руки зачинщика оружье. В заключение старик сказал:
     - Ваша  светлость меня не  первый день знает:  доживши до  семидесяти
лет, я ложью своих уст не осквернил и не оскверню, пока буду жив, посему и
под присягой в своей реляции не изменю ни слова.
     Князю известно было,  что Зацвилиховский слов на ветер не бросает, да
и Лаща он чересчур хорошо знал.  Но ответа сразу не дал,  лишь взял перо и
начал писать.
     Закончив, он взглянул на стражника и молвил:
     - Будет тебе, сударь, оказана справедливость.
     Стражник разинул было рот с  намереньем  ответить,  но  почему-то  не
нашел, что сказать, только упер руку в бок, поклонился и гордо вышел.
     - Желенский! - приказал князь. - Отнесешь письмо пану Скшетускому.
     Володыёвский,  ни  на  минуту  не  оставлявший наместника,  несколько
встревожился,  завидев входящего княжеского слугу,  ибо уверен был, что их
немедля призовут к князю.  Однако слуга лишь вручил письмо и,  ни слова не
говоря, вышел, а Скшетуский, прочитав послание, подал его другу.
     - Читай, - сказал он.
     Володыёвский глянул и воскликнул:
     - Назначение в поручики!
     И, обхвативши Скшетуского за шею, расцеловал в обе щеки.
     Поручик в  гусарских хоругвях считался почти высшим военным чином.  В
той хоругви,  где служил Скшетуский,  ротмистром был сам князь Иеремия,  а
номинальным поручиком  -  пан  Суффчинский из  Сенчи,  который,  будучи  в
преклонных летах, действительную службу давно оставил. Пан Ян долгое время
исполнял обязанности того и другого,  что,  впрочем,  в подобных хоругвях,
где  старшие два  чина  зачастую были  лишь почетными титулами,  случалось
сплошь  и   рядом.   Ротмистром  королевской  хоругви  бывал  сам  король,
примасовской -  примас, поручиками - высшие придворные вельможи, а на деле
командовали хоругвями  наместники,  которых  оттого  чаще  всего  называли
поручиками и полковниками.  Таким поручиком, то бишь полковником, и был по
сути Скшетуский. Но лица, только исполнявшие эти должности, в меньшем были
почете:  между званием,  утвердившимся в  обиходе,  и  присвоенным по всей
форме существовала немалая разница.  Отныне же, в силу княжеского приказа,
Скшетуский становился одним из первых офицеров князя воеводы русского.
     Однако в  то время как приятели,  поздравляя Скшетуского с  оказанной
ему честью,  от радости так и сияли,  его лицо ни на секунду не переменило
выраженья и  по-прежнему оставалось застывшей суровой маской:  не  было на
свете таких почестей и чинов, от которых бы оно просветлело.
     Все  же  он  встал  и  отправился  благодарить  князя,   а  маленький
Володыёвский тем часом расхаживал по его квартире, потирая руки.
     - Ну и ну!  - приговаривал он. - Поручик гусарской хоругви! Кто еще в
столь молодые лета такого бывал удостоен?
     - Лишь бы только господь возвратил ему счастье! - сказал Заглоба.
     - То-то и оно! Вы заметили, у него ни единый мускул не дрогнул.
     - Он бы предпочел отказаться, - сказал пан Лонгинус.
     - И  не диво!  -  вздохнул Заглоба.  -  Я бы сам за нее вот эту руку,
которой знамя захватил, отдал.
     - Воистину!
     - А  что,   пан  Суффчинский,   должно  быть,  скончался?  -  заметил
Володыёвский.
     - Видать, скончался.
     - Кто же наместником будет?  У  хорунжего молоко на губах не обсохло,
да и в должности он без году неделя.
     Вопрос  остался нерешенным.  Ответ  на  него  принес,  воротясь,  сам
поручик Скшетуский.
     - Досточтимый сударь,  -  сказал он Подбипятке,  -  князь наместником
твою милость назначил.
     - О боже! - простонал пан Лонгинус, молитвенно складывая руки.
     - С  тем  же  успехом можно  назначить и  его  лифляндскую кобылу,  -
пробормотал Заглоба.
     - Ну, а что с разъездом? - спросил Володыёвский.
     - Выезжаем без промедленья, - ответил Скшетуский.
     - Людей много приказано взять?
     - Одну  казацкую хоругвь  и  одну  валашскую,  разом  пятьсот человек
будет.
     - Э,  да это целая экспедиция -  не разъезд!  Что ж, коли так, пора в
дорогу.
     - В дорогу,  в дорогу!  - повторил Заглоба. - Может, с божьей помощью
какую весточку раздобудем.
     По  прошествии двух  часов,  когда  солнце  уже  клонилось к  закату,
четверо друзей выезжали из  Чолганского Камня в  направлении на юг;  почти
одновременно покидал лагерь  коронный стражник со  своими  людьми.  За  их
отъездом,  не скупясь на восклицания и злые насмешки,  наблюдало множество
рыцарей из разных хоругвей; офицеры обступили Кушеля, который рассказывал,
по какой причине был изгнан стражник и как это происходило.
     - Я  к  нему был послан с  приказом князя,  -  говорил Кушель,  -  и,
поверьте,  миссия эта  оказалась весьма periculosa;*  он,  едва  прочитал,
взревел точно вол,  клейменный железом.  И  на меня с  чеканом -  чудом не
ударил,  должно быть,  увидел за  окном немцев Корицкого и  моих  драгун с
пищалями на изготовку. А потом как заорет: "Ладно! Пускай! Гоните? Я уйду!
К  князю Доминику поеду,  он меня любезнее примет!  И  без того,  говорит,
омерзело служить с гол