являлась улыбка;  вряд ли  даже бы  смерть,
коснувшись его, что-либо в этих чертах изменила. Борода у пана Яна отросла
до половины груди,  и  средь волоса,  черного как вороново крыло,  кое-где
вились серебряные нити.
     Соратники и  верные  его  сотоварищи лишь  догадывались о  страданиях
друга -  по нему самому ничего нельзя было сказать.  Был он ровен и с виду
спокоен,  солдатскую службу нес едва ли  не ревностнее обычного и  казался
полностью поглощен предстоящей войною.
     - Мы тут,  сударь, о твоей беде говорили, каковую в равной мере своей
считаем, - сказал Заглоба. - Ничто нам не в радость, бог свидетель. Однако
бесплодны были  б  чувства  наши,  кабы  мы  тебе  единственно слезы  лить
помогали, - вот и решили кровь пролить, а бедняжку, ежели она еще по земле
ходит, из неволи вырвать.
     - Да вознаградит вас господь, - промолвил Скшетуский.
     - Хоть  к   Хмельницкому  в   лагерь  с  тобой  поедем,   -   добавил
Володыёвский, с тревогой поглядывая на друга.
     - Да вознаградит вас господь, - повторил тот.
     - Мы знаем,  - продолжал Заглоба, - что ты поклялся отыскать ее живой
или мертвой, и готовы хоть сей же час...
     Скшетуский,  присев на лавку, уставился в землю и не проронил в ответ
ни слова - Заглобу аж зло взяло. "Неужто забыть ее хочет? - подумал старый
шляхтич.   -   Если  так,   вразуми  его  всевышний!   Нету,   видать,  ни
благодарности, ни памятливости на свете. Но ничего, найдутся такие, что ей
на выручку поспешат, - я первый, пока таскаю ноги..."
     В комнате воцарилось молчание, нарушаемое только вздохами Подбипятки.
Наконец  маленький  Володыёвский приблизился  к  Скшетускому и  потряс  за
плечо.
     - Ты откуда? - спросил он.
     - От князя.
     - И что?
     - В ночь выхожу с разъездом.
     - Далеко?
     - Под Ярмолинцы, если дорога свободна.
     Володыёвский поглядел на Заглобу, и они без слов поняли друг друга.
     - Это в сторону Бара? - пробормотал Заглоба.
     - Мы пойдем с тобою.
     - Прежде за разрешением сходи и узнай,  не предназначил ли тебе князь
иного дела.
     - Пошли вместе. Мне еще кое о чем его спросить надо.
     - И мы с вами, - сказал Заглоба.
     Все поднялись и  вышли.  Княжеская квартира была неблизко,  на другом
конце  лагеря.  В  передней комнате толпились офицеры из  разных хоругвей:
войска отовсюду стекались к  Чолганскому Камню,  всяк  спешил под  знамена
князя.  Володыёвскому пришлось подождать порядком,  прежде чем они с паном
Лонгином были допущены к  его  светлости,  зато князь сразу позволил и  им
самим ехать,  и нескольких драгун-русинов послать, чтобы те, выдав себя за
перебежчиков,   пристали  к   Богуновым  казакам  и   о  княжне  разузнать
постарались. Володыёвскому же он сказал:
     - Я сам разные дела выискиваю для твоего друга, ибо вижу, тоска в нем
засела и  душу точит,  а  жаль мне его несказанно.  Не говорил он с вами о
княжне?
     - Можно считать,  нет.  В  первую минуту чуть было не помчался очертя
голову  к  казакам,  но  припомнил,  что  сейчас хоругви собираются nemine
excepto и  спасение отчизны -  первая наша обязанность,  потому и  к твоей
светлости не является. Господь один только знает, что в его душе творится.
     - И тяжкие шлет испытанья.  Вижу, ты ему верный друг - береги же его,
сударь.
     Володыёвский низко поклонился и вышел, так как в эту минуту в комнату
вошли  киевский  воевода  со  старостой  стобницким,   с  паном  Денхофом,
старостой сокальским, и еще несколько высших офицеров.
     - Ну что? - спросил его Скшетуский.
     - Еду  с  тобой,  только  загляну к  своим:  надо  двух-трех  человек
кое-куда отправить.
     - Идем вместе.
     Они вышли,  а  с  ними Подбипятка,  Заглоба и  старик Зацвилиховский,
который  направлялся в  свою  хоругвь.  Невдалеке  от  палаток  драгунской
хоругви Володыёвского друзьям встретился пан  Лащ  в  сопровождении десяти
или  пятнадцати  шляхтичей;  рыцарь  сей  не  столько  продвигался вперед,
сколько выписывал кренделя:  и  он,  и спутники его были совершенно пьяны.
Заглоба, увидя такую картину, не сдержал вздоха. Они с коронным стражником
сдружились еще под Староконстантиновом,  ибо в  некотором отношении натуры
их были схожи как две капли воды.  Пан Лащ,  бесстрашный воин, сущая гроза
басурман,  был при том отъявленнейший гуляка, игрок и бражник, более всего
любивший  свободное  от  сражений,   молитв,  набегов  и  потасовок  время
проводить в  кругу таких людей,  как Заглоба,  пить горькую и  балагурства
слушать.  Будучи великим смутьяном,  он  один  учинил столько беспорядков,
столько раз нарушал закон, что в любом другом государстве давно поплатился
бы головою. Не одна висела на нем кондемната, но он даже в мирное время не
придавал этому никакого значения, а во время войны его прегрешения и вовсе
забылись.  С  князем Лащ соединился еще в  Росоловцах и немалую помощь под
Староконстантиновом оказал,  но с той поры,  как расположился в Збараже на
отдых,  сделался  невыносим из-за  вечно  затеваемых им  скандалов.  А  уж
сколько  у  него  Заглоба  вина  выпил,  сколько  понарассказывал басен  к
великому удовольствию хозяина,  который его  к  себе  приглашал ежедневно,
того и не сочтешь, и пером не опишешь.
     Но когда пришло известие о взятии Бара,  Заглоба приуныл,  помрачнел,
утратил былой задор и более у стражника не появлялся.  Тот думал даже, что
развеселы