ибо у меня опыта побольше вашего.
Переоденемся мужиками и попродуем разнюхать, где он ее прячет, а доберемся
до места - наша будет, об этом уж я позабочусь. Одно только плохо - нас со
Скшетуским Богун помнит;  не приведи господь узнает -  матери родные потом
узнать не смогут,  зато вас, судари мои, ни того, ни другого он в глаза не
видел.
     - Меня видел, - сказал Подбипятка, - но это дела не меняет.
     - Может,  даст  бог,  сам  попадется  к  нам  в  руки!  -  воскликнул
Володыёвский.
     - А  я  на него и глядеть не желаю,  -  продолжал Заглоба,  -  пускай
любуется заплечных дел мастер!  Но действовать надо осторожно,  дабы всего
предприятия не испортить.  Не может такого быть,  что ему одному известно,
где княжна,  а  что безопаснее спрашивать у  кого другого,  за это я  вам,
любезные господа, ручаюсь.
     - Возможно, и наши посланцы кое-чего прознают. Если только князь даст
позволенье, я отберу надежных людей и хоть завтра отправлю.
     - Князь позволит,  но узнают ли они что,  сомневаюсь.  Послушайте-ка,
милостивые государи, меня совсем иная мысль осенила: чем людей посылать да
охотиться за  языками,  давайте сами наденем мужицкое платье и  двинемся в
путь, не медля.
     - Нет, это никак невозможно! - вскричал Володыёвский.
     - Почему же?
     - Видно,   ты,  сударь,  военной  службы  не  знаешь.  Когда  хоругви
собираются nemine excepto*, это святое дело. Рыцарь, хоть бы у него отец с
матерью на смертном одре лежали,  перед решающей битвой не станет в отпуск
проситься -  нет  большего  для  солдата  позора.  После  сражения,  когда
неприятель разгромлен,  - ради бога, но никак не прежде. И заметь, сударь:
Скшетускому не  меньше тебя хотелось сорваться и  лететь на розыски милой,
но он об этом и не заикнулся даже. Кажется, добрую славу уже стяжал, князь
его любит,  а ведь словом не обмолвился,  потому что долг свой знает. Это,
понимаешь ли,  общее дело,  а  то  -  приватное.  Не знаю,  как где,  хотя
полагаю,  везде одно и то же, но чтоб у князя нашего воеводы кто-нибудь, а
тем паче офицер, увольнения перед битвой просил - такого еще не бывало! Да
рвись у Скшетуского душа на части, он с этим не пойдет к князю.
     _______________
          * в полном составе (лат.).

     - Римлянин он и ригорист,  знаю,  -  сказал Заглоба, - но если бы кто
князю шепнул словечко,  может,  он  бы  и  его,  и  вас,  любезные судари,
отпустил безо всякой просьбы.
     - Князю и  на  ум  не  придет такое!  У  него вся  Речь Посполитая на
плечах.  Неужто,  полагаешь,  теперь,  когда  делам  величайшей  важности,
поистине всенародным,  предстоит решаться,  он чьими-то личными интересами
займется?  А  даже  если  бы,  в  чем  сомневаюсь,  по  своему  почину дал
увольнение,  ни один из нас, как бог свят, лагеря бы сейчас не покинул: мы
тоже первей всего не себе обязаны служить, а отчизне нашей бессчастной.
     - Понимаю я  все прекрасно,  сударь мой,  и  не первый день состою на
службе,  потому и  сказал,  что мысль эта лишь мелькнула в голове -  но не
сказал,  что она там засела.  К тому же, если подумать, покуда разбойничья
рать  стоит нерушима,  многого нам  все  равно не  сделать,  а  вот  когда
неприятель будет разбит и,  преследуемый по пятам, только о спасении своей
шкуры заботиться станет, тогда смело можно в его ряды затесаться - и у них
языки развяжутся легче.  Скорей бы только остальные войска подтянулись, не
то мы под этим Чолганским Камнем вконец изведемся. Будь нашего князя воля,
мы бы уже давно в пути находились, а князя Доминика нескоро дождешься, он,
видать, привалы устраивает по пять раз на дню.
     - Его в ближайшие три дня ожидают.
     - Дай-то бог поскорее!  А коронный подчаший сегодня, кажется, подойти
должен?
     - Сегодня.
     В эту минуту дверь отворилась и вошел Скшетуский.
     Черты его как будто страдание высекло из  камня -  таким от них веяло
холодом и спокойствием.
     Странно было глядеть на юное это лицо, столь суровое и серьезное, что
казалось,  на  нем никогда н