я,  раны  вскрылись  - я только и знал,  смерть-матушку
просил сжалиться и прибрать меня.  А ты хочешь, чтобы я теперь тебя отдал,
чтобы сызнова потерял, голубка моя, мое  с е р д е н ь к о!
     Атаман умолк,  голос его пресекся, и только стон вырвался из груди, а
Еленино лицо то  заливалось краскою,  то  бледнело.  Чем  больше безмерной
любви слышалось княжне в  словах Богуна,  тем  шире разверзалась перед нею
пропасть - без дна, без надежды на избавление.
     А казак, переведя дух, овладел собою и так продолжал:
     - Проси,  чего пожелаешь.  Вон, гляди, как горница убрана, - все мое!
Это добыча из Бара, на шести лошадях для тебя привез - проси, чего хочешь:
злата желтого,  дорогих нарядов,  камней чистой воды, слуг покорных. Богат
я,  своего хватает,  да  и  Кривонос не пожалеет добра,  и  Хмельницкий не
поскупится,  будешь не хуже княгини Вишневецкой. Замков, сколько захочешь,
возьму,  положу к  ногам пол-Украины -  хоть  и  казак я,  не  шляхтич,  а
как-никак  атаман бунчужный,  у  меня  десять тысяч молодцев под  началом,
поболе,  чем  под князем Яремой.  Проси,  чего угодно,  только не  убегай,
только захоти быть со мною и полюбить меня, моя голубка!
     Княжна приподнялась на подушках,  бледней полотна,  но нежное, чудное
ее  лицо  такую  несокрушимую выражало волю,  такую гордость и  силу,  что
голубка в ту минуту более походила на орлицу.
     - Коли ты,  сударь,  ответа от меня ждешь,  - промолвила она, - знай:
хоть бы мне век пришлось лить слезы в  твоей неволе,  я  никогда,  никогда
тебя не полюблю, и да поможет мне всевышний!
     Богун несколько времени боролся с собою.
     - Ты мне таких слов не говори! - хриплым голосом произнес он.
     - Это ты мне не говори о своей любви - стыд меня берет, гнев и обида.
Не про тебя я!
     Атаман встал.
     - А про кого же, княжна Курцевич? Кабы не я, чья б ты была в Баре?
     - Кто мою жизнь спас, чтобы потом опозорить да свободы лишить, тот не
друг мне, а враг лютый.
     - А если бы тебя мужики убили? Подумать страшно!
     - Нож бы меня убил, это ты его у меня вырвал!
     - И ни за что не отдам! Ты должна быть моею, - пылко вскричал казак.
     - Никогда! Лучше смерть.
     - Должна быть и будешь.
     - Никогда.
     - Эх,  кабы не твоя рана,  после слов таких я  б  сегодня  же  послал
молодцев в Рашков и монаха велел силой пригнать, а к завтрему был бы твоим
мужем.  Т а й  что?  Мужа грех не любить,  не  голубить!  Эко,  вельможная
панна, для тебя казацкая любовь - стыд и обида! А кто ты такая, чтобы меня
считать холопом? Где твои замки, войска, бояре? Почему стыд? Отчего обида?
Я тебя на войне взял,  ты полонянка. Ой, был бы я простой мужлан, нагайкой
бы тебя по белой спине  уму-разуму  поучил  и  без  ксендза  красой  твоей
насладился - если б мужик был, не рыцарь!
     - Ангелы небесные, спасите! - прошептала княжна.
     Меж тем ярость все явственнее обозначалась на лице атамана - гнев его
рвался наружу.
     - Знаю я,  -  продолжал он,  -  почему ты противишься мне, почему моя
любовь тебе обидна! Для другого свою девичью честь бережешь - но не бывать
тому,  не  будь  я  казак,  клянусь жизнью!  Голь перекатная шляхтич твой!
Пустобрех!  Лях лукавый! Пропади он пропадом! Едва глянул, едва покружил в
танце,  и уже она, вся как есть, его, а ты, казак, терпи, колотись лбом об
стенку!  Ничего,  я до него доберусь - шкуру прикажу содрать да распялить.
Знай же:  Хмельницкий войною идет на ляхов,  а я с ним -  и голубка твоего
разыщу хоть под землею, а ворочусь, вражью его голову под ноги тебе кину.
     Елена не услышала последних слов атамана. Боль, гнев, раны, волнение,
страх лишили ее сил -  ужасная слабость разлилась по телу,  свет в  глазах
померк, сознание помутилось, и она упала без чувств на подушки.
     Атаман все стоял, белый от ярости, с пеною на губах; вдруг он заметил
эту  неживую,  бессильно запрокинутую голову,  и  из  уст его вырвался рык
почти нечеловеческий:
     - В ж е  п о  н е ї!  Горпына! Горпына! Горпына!
     И Богун грянулся оземь.
     Исполинка опрометью влетела в горницу.
     - Щ о  з  т о б о ю?
     - Спаси!  Помоги!  -  кричал  Богун.  -  Убил  я  ее,  душеньку  мою,
с в i т л о  м о є!
     - Щ о  т и,  з д у р i в?
     - Убил, убил! - стонал атаман, ломая над головой руки.
     Но Горпына,  подойдя к княжне, вмиг поняла, что не смерть это, а лишь
глубокий обморок,  и, вытолкав Богуна за дверь, начала приводить девушку в
чувство.
     Минуту спустя княжна открыла глаза.
     - Ну,  д о н ю,  ничего тебе не сталось,  - приговаривала колдунья. -
Видать,  напугалась его и свет в очах помрачился, но помраченье пройдет, а
здоровье вернется.  Ты ж у нас как орех девка,  тебе еще жить да жить,  не
ведая горя.
     - Ты кто такая? - слабым голосом спросила Елена.
     - Я? Слуга твоя - как атаман повелел.
     - Где я?
     - В  Чертовом яре.  Пустыня глухая  окрест,  никого,  кроме  его,  не
увидишь.
     - А ты тоже живешь здесь?
     - Это наш хутор.  Донцы мы,  мой брат полковничает у Богуна,  добрыми
молодцами верховодит,  а мое место тут