Бара  привез,  чтоб  ни  от  людей,  ни  от  войны тебе не
сотворилось обиды.  Никого  в  Баре  не  пощадили  казаки,  одна  ты  жива
осталась.
     - А ты что здесь делаешь, сударь? Почему преследуешь меня неотступно?
     - Я тебя преследую!  Боже правый!  - И атаман развел руками и закачал
головою, как человек, которому причинили великую несправедливость.
     - Я тебя, сударь, боюсь ужасно.
     - Отчего ж ты боишься?  Прикажешь, шагу не сделаю: я раб твой. Мне бы
сидеть у порога да в очи твои глядеть, и только. За что ненавидишь? Я тебе
зла не желаю.  О боже! Ты в Баре при одном виде моем себя ножом ударила, а
ведь давно меня знаешь,  могла б догадаться, что я спасать тебя примчался,
как на крыльях.  Не чужой я  тебе -  друг верный,  а  ты,  княжна,  за нож
схватилась!
     К бледным щекам княжны вдруг прихлынула кровь.
     - По мне,  лучше смерть,  чем позор,  -  сказала она. - Ежели ты меня
обесчестишь, клянусь, наложу на себя руки, хоть бы и душу этим сгублю.
     Очи  девушки полыхнули огнем  -  и  понял атаман,  что  плохи шутки с
курцевичской княжеской кровью:  сгоряча Елена  исполнит свою  угрозу  и  в
другой раз уже не промахнется.
     Потому он ничего не ответил,  только,  шагнув вперед,  сел у  окна на
лавку, застланную золотой парчою, и голову повесил.
     Несколько минут продолжалось молчанье.
     - Будь покойна,  -  сказал наконец Богун.  -  Пока я не пьян,  покуда
горелка-матушка в  голове не забродит,  ты для меня как икона в церкви.  А
пить я с той поры, что тебя в Баре нашел, перестал вовсе. До того пил, ох,
пил,  беду свою заливал горелкой.  Что еще было делать? Но теперь в рот не
возьму ни сладкого вина, ни сивухи.
     Княжна молчала.
     - Погляжу на тебя, - продолжал он, - взор ясным личиком натешу, т а й
пойду.
     - Верни мне свободу, - сказала девушка.
     - Разве же ты в неволе? Ты здесь хозяйка. А куда возвращаться хочешь?
Курцевичи все погибли,  огонь пожрал города и веси, князя в Лубнах нет, он
с Хмельницким, а Хмельницкий с ним встречи ищет, кругом война, кровь рекой
льется,  везде казаки,  солдатня да ордынцы.  Кто тебя уважит, кроме меня?
Кто защитит, кто пожалеет?
     Княжна подняла к  небу  очи,  вспомнив,  что  есть на  свете человек,
который бы  и  приветил,  и  пожалел,  и  дал защиту,  но  не  хотелось ей
произносить его  имя,  дабы не  дразнить свирепого зверя,  -  и  мгновенно
горькая печаль сдавила ей  сердце.  Жив ли  еще тот,  по  которому ее душа
тоскует?  Будучи в Баре,  она знала, что жив, так как вскоре после отъезда
Заглобы до нее дошел слух о Скшетуском вместе с вестями о победах грозного
князя.  Но сколько уже с  той поры дней и  ночей пролетело,  сколько могло
случиться сражений,  сколько опасностей повстречаться!  Сказать что-либо о
нем мог теперь только Богун,  которого спрашивать она не хотела,  да и  не
осмелилась бы, наверно.
     И голова ее упала на подушки.
     - Ужель мне здесь узницей оставаться?  - проговорила она со стоном. -
Что я тебе, сударь, сделала, отчего ходишь за мной, будто судьба злая?
     Казак поднял голову и заговорил тихо, голосом едва слышным:
     - Что ты  мне сделала,  не  знаю,  зато знаю одно:  коли я  злая твоя
судьба,  то и ты для меня беда лихая.  Не полюби я тебя,  был бы свободен,
как ветер в поле, и сердцем свободен, и душою волен, и прославлен, как сам
Конашевич Сагайдачный.  Личико твое -  моя беда,  очи твои -  моя беда; ни
воля,  ни  слава казацкая мне не  милы!  На  самых раскрасавиц не смотрел:
ждал, пока ты вырастешь и панною станешь! Раз взяли мы галеру с молодицами
одна другой лучше -  самому султану их  везли,  -  и  ни  одна не  тронула
сердце. Потешились с ними браты казаки, а потом я каждой камень на шею и в
воду.  Никого не боялся,  ни на что не оглядывался - с басурманами воевал,
брал добычу,  был в  степи,  точно князь в замке.  А сейчас что?  Вот сижу
здесь,  твой раб,  вымаливаю доброе слово и вымолить не могу - да и прежде
не слыхивал,  даже в те времена,  когда тебя братья и тетка отдать за меня
хотели. Ой, девушка, будь ты ко мне иной, не сталось бы того, что сталось,
не перебил бы я  родню твою,  не связался с  мужиками да с  бунтарями,  но
из-за тебя я  напрочь потерял разум.  За тобой бы пошел,  куда ни позвала,
душу б  свою подарил,  кровь по капле отдал.  А теперь вон оно как:  сам с
головы до ног шляхетской обагрен кровью,  но раньше-то я одну татарву бил,
а тебе привозил добычу  -  чтоб  ты  в  золоте  ходила  да  жемчугах,  как
х е р у в и м  б о ж и й.  Почему ж ты меня тогда не полюбила?  Ой, тяжко,
тяжко!  Сердце на куски рвется.  Ни с тобой жизни нет,  ни  без  тебя,  ни
вдали,   ни   рядом,   ни   на   горе,   ни  в  долине,  голубка  ты  моя,
с е р д е н ь к о!  Прости,  что я за тобой в Разлоги по-казацки пришел, с
огнем и саблей,  но пьян я был гневом на князей,  да и горелку хлестал всю
дорогу,  тать несчастный.  А потом, когда ты от меня сбежала, как пес выл,
от  еды  отказывал