,  когда стены были
завешены,  а  глинобитный пол  устлан  коврами,  спящую  княжну принесли и
положили на мягкую постель.
     Потом все  стихло.  Только в  конюшне какое-то  время раздавались еще
взрывы смеха, похожего на лошадиное ржанье: это молодая ведьма, балуясь на
сене с казаками, оделяла их тумаками и поцелуями.


                                 Глава II

     Солнце уже  высоко стояло в  небе,  когда на  следующий день  княжна,
пробудившись ото сна, открыла очи.
     Взгляд  ее   сперва  упал  на  бревенчатый  потолок  и   надолго  там
задержался,  а затем обежал стены.  Возвращающееся сознание еще боролось с
остатками сонных грез.  На  лице девушки отразились недоумение и  тревога.
Где она?  Как сюда попала и в чьей пребывает власти?  Сон это еще или явь?
Что означает роскошь, которая ее окружает? Что с ней до сих пор творилось?
В  эту  секунду страшные сцены взятия Бара вдруг представились ей  как  бы
вживе.  Она  вспомнила все:  резню,  когда  тысячами уничтожали шляхтичей,
мещан,  детей,  ксендзов и монахинь;  измазанные кровью лица черного люда,
шеи и  головы,  обмотанные дымящимися еще кишками,  пьяные вопли -  судный
день города, обреченного на гибель; наконец, появление Богуна и похищенье.
Припомнилось ей и то, как в минуту отчаяния бросилась она на подставленный
собственной рукой нож,  -  и чело ее оросилось холодным потом.  Видно, нож
только скользнул по руке:  она ощущает лишь слабую боль, но чувствует, что
жива,  что к ней возвращаются здоровье и силы;  еще княжна вспоминает, что
ее  долго-долго куда-то  везли в  люльке.  Но где она сейчас?  В  замке ли
каком,  спасена ли,  отбита,  укрыта ль надежно? И снова окидывает комнату
взглядом. Окошки в ней маленькие, квадратные, словно в деревенской хате, и
света за  ними не  видно,  потому что вместо стекол они затянуты беловатым
мутным пузырем. Неужто в самом деле крестьянская хата? Нет, не может быть,
против этого говорит несказанно пышное ее  убранство.  Бревенчатый потолок
затянут  широченным  платом  пурпурного  шелка  в  золотых  полумесяцах  и
звездах;  стены невысоки, но сплошь обиты парчою; на полу узорчатый ковер,
словно устланный живыми цветами.  На колпак над очагом наброшен персидский
чепрак,  кругом,  начиная  с  потолочин и  кончая  подушками,  на  которых
покоится ее голова,  -  золотая бахрома,  шелк, бархат. Яркий дневной свет
просачивается сквозь  пузырные окошки,  но  пурпурные,  темно-фиолетовые и
синие  аксамиты вбирают его  в  себя,  отчего внутри царит мягкий радужный
полумрак. Дивится княжна, глазам не верит. Чародейство, что ль, это какое,
а  может,  люди князя Иеремии отбили ее у  казаков и  спрятали в  одном из
княжеских замков?
     Девушка сложила руки.
     - Пресвятая  богородица!   Сделай  так,   чтобы  первое  лицо,  какое
покажется из двери, было лицом заступника и друга.
     Вдруг  сквозь  тяжелую  парчовую завесу  слуха  ее  достигли плывущие
издалека звуки торбана,  и  чей-то  голос,  вторя мелодии,  завел знакомую
песню:

                            Ой, цiї любостi
                            Гiршi од слабостi!
                            Слабiсть перебуду,
                            Здоровше я буду,
                            Вiрного кохання
                            Повiк не забуду.

     Княжна приподнялась на  ложе,  прислушалась,  глаза ее расширились от
ужаса, наконец, страшно вскрикнув, она упала замертво на подушки.
     Елена узнала голос Богуна.
     Крик ее,  видно,  проник за  стены светлицы,  потому что не  прошло и
минуты, как тяжелая завеса зашелестела и сам атаман появился на пороге.
     Княжна  закрыла  глаза  руками,  а  побелевшие  и  дрожащие  ее  губы
повторяли как в лихорадке:
     - Иисусе, Мария! Иисусе, Мария!
     Однако зрелище,  столь ее напугавшее,  не одной юной деве потешило бы
взор,  ибо  прямо-таки  сияние  излучалось от  атаманова  лица  и  наряда.
Алмазные пуговицы его жупана мерцали точно звезды,  нож и  сабля искрились
от  самоцветных каменьев,  жупан  из  серебристой парчи  и  красный кунтуш
подчеркивали  необыкновенную  красоту  Богуна  -  статного,  чернобрового,
горделивого,  самого  пригожего изо  всех  молодцев,  украинской рожденных
землею.
     Только глаза  его  затуманены были,  словно подернутые дымкой светочи
небесные,  и  смотрел он  на Елену с  покорностью,  видя же,  что страх не
покидает ее лица, заговорил голосом низким и печальным:
     - Не бойся, княжна!
     - Где  я?  Где  я?  -  спросила она,  глядя на  него  сквозь неплотно
сомкнутые пальцы.
     - В безопасном месте,  война далеко осталась.  Не бойся,  душа моя. Я
тебя  сюда  из