те,  быстро бежал к  реке  ручеек.  По  мере  того как  всадники
продвигались  вперед,  крутые,  обрывистые  склоны  расступались,  образуя
полого поднимающуюся,  довольно большую долину, с боков замкнутую скалами.
Кое-где росли высокие деревья.  Ветра здесь не было. Долгие черные тени от
дерев ложились на землю,  а на прогалинах, залитых лунным светом, сверкали
какие-то  белые округлые и  продолговатые предметы,  в  которых казаки,  к
ужасу  своему,  распознали людские черепа и  кости.  Молодцы,  то  и  дело
крестясь, пугливо озирались. Внезапно вдалеке блеснул за деревьями огонек,
и тотчас прибежали две собаки,  огромные, черные, страшные, с горящими как
угли  глазами;  завидев людей и  лошадей,  они  начали громко лаять.  Лишь
услышав голос Горпыны,  они унялись и,  тяжело дыша и хрипя,  стали бегать
вокруг всадников.
     - Жуть какая, - шептали казаки.
     - Это не псы, - уверенно пробормотал старый Овсивой.
     Тем временем из-за дерев показалась хата, за нею конюшня и дальше, на
пригорке,  еще какое-то строенье.  Хата выглядела добротной и  просторной,
окошки ее светились.
     - Вот  и мой двор,  - сказала Богуну Горпына,  - а там мельница,  что
зерна,  кроме нашего,  не мелет,  да я  в о р о ж и х а,  на воде  ворожу.
Поворожу  и  тебе.  Молодица в горнице жить будет.  Может,  захочешь стены
прибрать - тогда лучше ее пока на другую половину перенести.  Стой! Слезай
с коней!
     Всадники остановились, а Горпына крикнула:
     - Черемис! Угу! Угу! Черемис!
     Какая-то  фигура с  пучком горящих лучин в  руке появилась на  пороге
хаты и, поднявши кверху огонь, молча уставилась на казаков.
     Это  был  уродливый  старик,   маленький,  почти  карлик,  с  плоским
квадратным лицом и раскосыми, узкими, как щелки, глазами.
     - Ты что за дьявол? - спросил Богун.
     - Без толку спрашиваешь - у него язык отрезан, - сказала великанша.
     - А ну, подойди поближе.
     - Слушай,  -  продолжала  девка,  - а если княжну на мельницу отнести
пока?  Молодцы твои будут горницу прибирать да гвозди заколачивать, как бы
не разбудили.
     Казаки, спешившись,  стали осторожно  отвязывать  люльку.  Богун  сам
заботливо  за  всем  присматривал  и сам,  вставши в головах,  поддерживал
люльку,  когда ее переносили на мельницу.  Карлик  шел  впереди  и  светил
лучиной.  Княжна,  напоенная  Горпыниным  сонным  зельем,  не пробудилась,
только веки ее от  света  лучины  легонько  вздрагивали.  Лицо  в  красных
отблесках уже не казалось мертвенно-бледным.  А возможно,  девушку баюкали
чудные сны,  ибо она улыбалась сладко во время  странного  этого  шествия,
похожего на похороны. Богун смотрел на нее, и казалось ему, сердце вот-вот
выскочит у него из груди.  "М и л е н ь к а  моя,  пташка моя!"  -  шептал
атаман тихо и грозно,  хотя прекрасные черты его лица смягчились, тронутые
пламенем любви,  которая,  вспыхнув, разгоралась в его душе все сильнее, -
так огонь, забытый путником, разгораясь, охватывает дикие степи.
     Идущая рядом Горпына говорила:
     - Проспится - здоровой станет. Рана заживет, будет здоровая...
     - Слава богу! Слава богу! - отвечал атаман.
     Между тем  возле хаты  казаки стали снимать с  шести лошадей огромные
вьюки и выгружать ковры,  парчу и прочие ценности,  награбленные в Баре. В
горнице развели жаркий огонь;  одни приносили ткани,  другие обивали этими
тканями бревенчатые стены. Богун не только позаботился о безопасной клетке
для  своей  пташки,  но  и  решил  эту  клетку украсить,  чтобы  неволя не
показалась пташке невыносимой.  Вернувшись с мельницы,  он сам приглядывал
за  работой.  Ночь уже близилась к  концу,  и  бледный свет луны померк на
скалистых краях оврага,  а  в  доме все  еще  приглушенно стучали молотки.
Простая горница преображалась в богатый покой.  Наконе