задумался.
     - Горпына!.. - сказал он несколько погодя.
     - Чего?
     - Ты колдунья, должна знать: правда ли, такое зелье есть, от которого
и постылых любят? Любисток, что ли?
     - Любисток.  Только он  твоей беде  не  поможет.  Глоточка бы  княжне
хватило, не люби она другого, но раз любит, знаешь, что будет?
     - Что?
     - Еще сильней прилучится к тому, другому.
     - Пропади ты со своим любистком! Каркать умеешь, а помочь не хочешь.
     - Послушай:  я другое былье, что в земле растет, знаю. Кто его отвару
выпьет,  два дня и  две ночи лежмя пролежит,  про все позабудет.  Дам я ей
этого зелья - а ты...
     Казак дернулся в  седле и  уставил на  колдунью свои горящие во  тьме
очи.
     - Чего-чего?
     - Т а й  г о д i!  - выкрикнула ведьма и  залилась  зычным  смехом  -
точно кобылица заржала.
     Смех этот зловещим эхом прокатился по оврагам.
     - Сука! - сказал атаман.
     Глаза его стали постепенно меркнуть,  и он снова глубоко задумался, а
потом заговорил словно бы сам с собою:
     - Нет,  нет!  Когда мы Бар брали, я первым в монастырь ворвался, чтоб
от  сброда пьяного ее уберечь,  снести башку каждому,  кто хоть пальцем ее
коснется,  а она себя ножом и теперь божьего свету не видит...  А тронь  я
ее,  опять  схватится  за  нож  или  в речку прыгнет - не уберечь ее тебе,
бессчастный!
     - Лях ты душой, не казак - девку по-казацки приневолить не хочешь...
     - Кабы я лях был! - воскликнул Богун. - О, если бы я был лях!
     И, пронзенный болью, за голову обеими руками схватился.
     - Причаровала, гляжу, тебя эта полячка, - пробормотала Горпына.
     - Ой,  причаровала!  -  печально ответил казак. - Чтоб мне от шальной
пули пасть, на колу собачью жизнь окончить... Одна она нужна мне, и больше
никто, а я ей не нужен!
     - Дурной! Она ж твоя! - сердито воскликнула Горпына.
     - Замолчи!  -  вскричал казак в  ярости.  -  А  если она на себя руки
наложит?  Да я тебя разорву,  себя искалечу,  башку разобью об камень,  на
людей кидаться,  как пес,  буду.  Я  бы душу за нее отдал,  славу казацкую
отдал,  за Ягорлык убежал, людей бы своих бросил! Хоть на край света, лишь
бы с ней...  С ней хочу жить,  возле нее подохнуть...  Вот оно как!  А она
себя ножом! И из-за кого? Из-за меня! Ножом себя, понимаешь?
     - Ничего ей не станется. Не помрет.
     - Помрет - я тебя к двери приколочу.
     - Нету над ней твоей воли.
     - Нету,  нету.  Пусть бы уж меня ножом пырнула,  хоть бы убила,  и то
лучше.
     - Глупая ляшка.  Нет бы ей прилепиться к тебе по доброй воле! Где она
краше сыщет?
     - Помоги ты мне, а я тебе дукатов горшок насыплю и в придачу еще один
- жемчугу. Мы в Баре много чего взяли, да и прежде брали.
     - Богат ты,  как князь Ярема,  и славен.  Говорят,  тебя сам Кривонос
боится.
     Казак махнул рукой.
     - Ч т о  с  т о г о,  к о л и  с е р ц е  б о л и т ь...
     И  снова  настало  молчанье.  Берег  реки  делался все  более  дик  и
пустынен.  Белый свет  луны причудливо искажал очертания скал и  деревьев.
Наконец Горпына сказала:
     - Вот оно, Вражье урочище. Дальше всем бы рядом лучше быть.
     - Почему?
     - Гиблое место.
     Они придержали коней, и минуту спустя едущие позади их догнали.
     Богун привстал в стременах и заглянул в люльку.
     - С п и т ь? - спросил он.
     - С п и т ь,   -   ответил   старый   казак,   -  с о л о д к о,  я к
д и т и н а.
     - Я ей сон-травы дала, - сказала ведьма.
     - Полегче,  осторожно,  - повторял Богун,  не сводя глаз со спящей, -
щ о б  в и  ї ї  н е  р о з б у д и л и.  М i с я ц ь  ї й  п р о с т о  в
л и ч к о  з а г л я д а є,  с е р д е н ь к у  м о й о м у.
     - Т и х о   с в i т и т ь,  н е  р о з б у д и т ь,  - шепнул один из
казаков.
     И отряд двинулся дальше. Вскоре подъехали к Вражьему урочищу. Это был
холм над самой рекой,  невысокий и облый,  точно круглый, лежащий на земле
щит.  Луна заливала его светом,  озаряя белые, разбросанные повсюду камни.
Кое-где  они  лежали поврозь,  кое-где  кучами,  словно развалины каких-то
строений, остатки разрушенных храмов и замков. Кое-где из земли, наподобие
кладбищенских надгробий,  торчали каменные плиты.  Весь холм представлялся
одной гигантской руиной.  Быть может,  когда-то встарь, во времена Ягеллы,
здесь и  кипела жизнь,  но сейчас холм этот и  вся окрестность,  до самого
Рашкова,  были глухой пустынею,  в  которой селился лишь дикий зверь да по
ночам водила свои хороводы нечистая сила.
     И  впрямь,  едва путники одолели половину склона,  легкий до  сих пор
ветерок превратился в настоящий вихрь, который с мрачным, зловещим свистом
пронесся  над  взгорьем,  и  почудилось  молодцам,  будто  послышались  из
развалин словно  вырывающиеся из  сгнетенных грудей  тяжкие вздохи,  смех,
рыдания,  детский плач и жалобные стоны.  Холм стал оживать, перекликаться
разными  голосами.  Из-за  камней,  казалось,  выглядывали высокие  темные
фигуры:  диковинных очертаний тени беззвучно скользили меж валунов,  вдали
мерцали во  мраке,  точно волчьи глаза,  какие-то огоньки,  ко всему еще с
другого конца взгорья, где теснее всего громо