мецких
пехотинцев,  мелькают квадратные фуражки ополченцев, башлыки, рысьи шапки.
Челядь в  разнообразной униформе,  прислуживая,  вертится,  точно кипятком
ошпаренная.  Тут  улица забита возами,  там -  телеги только еще въезжают,
душераздирающе скрипя,  всюду  гвалт,  окрики "поберегись!",  ругня  слуг,
ссоры,  драки,  лошадиное ржанье.  Улочки поменьше так  завалены сеном  да
соломою, что и протиснуться по ним невозможно.
     А среди  всех  этих  роскошных одежд,  всеми цветами радуги играющих,
среди шелков,  бархатов,  камки,  алтабасов и сверканья бриллиантов как же
странно выглядят полки Вишневецкого,  измотанные, обносившиеся, исхудалые,
в заржавелых панцирях,  выгоревшей форме и  заношенных  мундирах!  Жолнеры
самых  привилегированных  подразделений  выглядят хуже нищих,  хуже челяди
иных полков;  однако все благоговеют перед  сей  ржавчиной  и  затрапезным
видом,  ибо  это печати геройства.  Война,  недобрая матерь,  детей своих,
точно Сатурн,  пожирает,  а  кого  не  пожрет,  того,  словно  пес  кости,
изгложет.  Выгоревшие  эти мундиры - суть дожди ночные,  суть походы среди
бушующих стихий или в солнечном зное;  ржавчина  эта  на  железе  -  кровь
нестертая:  может,  своя, может, вражеская, а может - та и другая. Так что
вишневичане повсюду  тон  задают.  Они  по  шинкам  да  постоям  только  и
рассказывают,  а  прочие  только  и знают,  что слушают.  И бывает,  что у
кого-нибудь из слушателей аж комок к горлу подступит, хлопнет человек себя
руками  по  бедрам и воскликнет:  "Прах вас бери,  судари любезные!  Вы же
дьяволы - не люди!" А вишневичане:  "Не наша в том  заслуга,  но  такового
военачальника,  равного  которому  не  видал  еще  orbis terrarum".  И все
пирушки кончаются возгласами:  "Vivat Иеремия! Vivat князь-воевода! Вождям
вождь и гетманам гетман!.."
     Шляхта,  как  захмелеет,  на  улицы  выскакивает да  из  самопалов  и
мушкетов палит,  а поскольку вишневичане предупреждают,  что гульба только
до времени,  что,  мол,  дай срок -  и  князь возьмет всех в  руки и такую
дисциплину заведет,  о какой,  мол, вы еще и не слыхивали, - они еще более
радуются свободной минуте.  "Gaudeamus*,  покуда можно!  -  кричат они.  -
Настанет время послушания -  слушаться будем,  ибо  есть кого,  ибо он  не
"дитына",  не "латына", не "перына"!" А злополучному князю Доминику всегда
более прочих достается,  потому что смалывают его языки солдатские в муку.
Рассказывают,  что Доминик по целым дням молится,  а  по вечерам в  стакан
глядит,  и  как  на  живот  себе  сплюнет,  так  один  глаз  приоткроет  и
спрашивает:  "Ась?"  Рассказывают еще,  что на  ночь он послабляющую траву
принимает,  а  сражений видал ровно столько,  сколько изображено у него на
шпалерах,  голландским манером тканных.  Тут его сторону не  держал никто,
тут его не было жаль никому,  а более других подъедали его те, кто в явной
с воинской дисциплиной находились коллизии.
     _______________
          * Возрадуемтесь (лат.).

     Но  даже и  этих последних превосходил в  ехидстве и  подковырках пан
Заглоба.  От болей в  крестце он уже вылечился и  теперь оказался в  своей
стихии.  Сколько  он  поедал  и  выпивал -  напрасно и  считать,  ибо  это
превосходило людское представление.  За ним ходили и вокруг него толпились
кучки  солдат  и  шляхты,   а  Заглоба  разглагольствовал,  рассказывал  и
издевался над  теми,  кто  его  потчевал.  Ко  всему он  еще и  поглядывал
свысока,  как глядит бывалый солдат на  тех,  кто пока только собирался на
войну, и с высот своего превосходства вещал:
     - Столько же  пистолеты ваших  милостей войны знают,  сколько монашки
мужчин;  одежда на вас свежая и лавандой надушенная, однако же, хоть оно и
превосходный запах,  я на всякий случай в первой битве постараюсь от ваших
милостей с  наветренной стороны держаться.  Ой!  Кто  чеснока воинского не
нюхал,  не знает,  какая оным слеза вышибается!  Нет,  не принесет женка с
утра  пива подогретого или  полевки винной.  Дудки!  Похудеют животы ваших
милостей,  высохнете вы, как творог на солнце. Уж поверьте мне! Опыт! Опыт
- всему основа!  Да,  бывали мы  в  разных переделках!  Не  одно  знамечко
захватили! Но вот тут должен я заметить вашим милостям, что никакое другое
мне так тяжело не досталось,  как то -  под Староконстантиновом.  Черти бы
побрали запорожцев этих!  Семь потов, доложу я вам, милостивые государи, с
меня сошло,  прежде чем я за древко схватился.  Спросите пана Скшетуского,
того самого,  который Бурдабута прикончил; он все это собственными глазами
видел и  просто восхищался.  Да и  теперь,  скажем,  крикните у казака над
ухом:  "Заглоба!"  -  увидите,  что будет.  Э!  Что говорить-то  с  вашими
милостями!  Вы  же  только  muscas* на  стенках мухобойкой били,  а  более
никого.
     _______________
          * мух (лат.).

     - Как же оно было? Как же? - спрашивала молодежь.
     - А вы,  судари мои,  хотите,  видно, чтобы у меня язык от разговоров
перегрелся, словно ось тележная?
     - Так смочить надобно! Вина сюда! - восклицала шляхта.
     - Разве  что!   -  отвечал  пан  Заглоба,  и,  довольный,  что  нашел
благодарных слушателей, рассказывал все ab ovo*, от путешествия в Галату и
побега из  Разлогов аж до захвата знамени под Староконстантиновом.  Они же
слушали с разинутыми ртами, разве что ворча по временам, когда, прославляя