ытия  неминуемо катились  к  войне.  Даже  люди
неискушенные инстинктивно угадывали,  что иначе оно быть не  может,  и  по
всей   Речи   Посполитой  все   больше   взоров   обращалось  к   Иеремии,
провозгласившему с  самого начала войну не на жизнь,  а на смерть.  В тени
могучей этой фигуры все более тускнели канцлер,  и воевода брацлавский,  и
региментарии,  а  среди  последних даже  могучий князь Доминик,  верховным
назначенный  командующим.   Их  авторитет  и   значение  падали,   слабело
послушание власти,  которую они  исполняли.  Войску  и  шляхте велено было
стягиваться ко Львову,  а  затем к Глинянам,  и,  действительно,  отовсюду
собирались все  более  многочисленные рати.  Подходила кварта,  за  нею  -
землевладельцы соседних воеводств.  Но  тут  уже  и  новые  поветрия стали
угрожать авторитету Речи  Посполитой.  Не  только менее дисциплинированные
хоругви народного ополчения, не только господские дружины, но и регулярные
квартовые  воины,   явившись  к  месту  сбора,  отказывались  повиноваться
региментариям и,  вопреки приказу, отправлялись в Збараж, дабы служить под
началом  Иеремии.  Таково  поступили  воеводства Киевское  и  Брацлавское,
шляхта из которых в  основном уже и так служила под командованием Иеремии;
к нему пошли русские,  любельские, за ними - коронные войска. И можно было
теперь с уверенностью сказать, что и прочие последуют их примеру.
     Обойденный и умышленно забытый Иеремия волею обстоятельств становился
гетманом и верховным главнокомандующим всех сил Речи Посполитой.  Шляхта и
войско,  преданные ему  душою и  телом,  только ждали его  знака.  Власть,
война, мир, будущее Речи Посполитой оказались в его руках.
     И  он  продолжал с  каждым днем набирать силы,  ибо всякий день валом
валили к нему новые хоругви,  и столь усилился, что тень его падала уже не
только на канцлера и региментариев, но и на сенат, на Варшаву, на всю Речь
Посполитую.
     В  недоброжелательных к  нему,  близких канцлеру кругах  Варшавы и  в
региментарском лагере, в окружении князя Доминика и у воеводы брацлавского
стали поговаривать о непомерных его амбициях и дерзости,  стали вспоминать
дело о  Гадяче,  когда дерзкий князь явился в  Варшаву с четырьмя тысячами
людей и, вошед в сенат, готов был изрубить всех, включая самого короля.
     "Чего же ждать от такого человека и каким он,  должно быть,  сделался
теперь, - говорили его противники, - после оного ксенофонтова похода из-за
Днепра,  после стольких ратных удач и  стольких викторий,  столь непомерно
его возвеличивших?  Какую же  непростительную гордыню должен был вселить в
него фавор от солдатни и шляхты?  Кто теперь ему противостоять может?  Что
ждет  Речь  Посполитую,   когда  один  из   ее  граждан  становится  столь
могуществен, что может топтать волю сената и отнимать власть у назначенных
этой самой Речью Посполитой вождей?  Ужели он  и  в  самом деле королевича
Карла короновать вознамерился?  Марий-то он Марий, разве кто возражает, но
дай боже, чтобы не оказался он Марком Кориоланом или Катилиною, ибо спесью
и амбицией обоим не уступает!"
     Так говорили в Варшаве и в региментарских кругах, особенно же у князя
Доминика,  соперничество Иеремии с  которым немалый уже  вред нанесло Речи
Посполитой.   А   оный  Марий  сидел  меж   тем  в   Збараже  нахмуренный,
непостижимый.  Недавние победы не  распогодили его  лица.  Когда,  бывало,
какая-нибудь новая хоругвь, квартовая или поветовая ополченская, приходила
в Збараж, он выезжал навстречу, оценивал ее взглядом и тотчас погружался в
свои думы.  Воодушевленные солдаты тянулись к  нему,  падали ниц,  взывая:
"Приветствуем тебя,  вождь  непобедимый!  Геркулес славянский!  На  смерть
пойдем,  только прикажи!" - он же отвечал: "Низко кланяюсь вашим милостям!
Под  Иисусовым  все  мы  началом,   а  мой  чин  слишком  ничтожен,  чтобы
распорядителем жизни ваших милостей быть!"  -  и возвращался к себе,  и от
людей  запирался,  в  одиночестве  единоборствуя  с  мыслями  своими.  Так
продолжалось целыми днями. А город меж тем кишмя кишел солдатами все новых
и новых отрядов.  Ополченцы с утра до ночи бражничали, слоняясь по улицам,
затевая скандалы и  свары с офицерами иноземных подразделений.  Регулярный
же солдат,  чувствуя, что бразды дисциплины ослабли, тоже предавался вину,
обжорству и  игре в зернь.  Всякий день появлялись новые гости,  а значит,
устраивались новые пирушки и  гульба с горожанками.  Войска заполонили все
улицы;  стояли они и по окрестным деревням;  а что коней,  оружия,  одежд,
плюмажей,  кольчуг,  мисюрских шапок,  мундиров из всевозможных воеводств!
Прямо какая-то ярмарка небывалая, куда половина Речи Посполитой понаехала!
Вот летит карета господская,  золоченая или пурпурная, в упряжке шесть или
восемь коней с  плюмажами,  лакеи на  запятках в  венгерском или  немецком
платье,  придворные янычары,  татары,  казаки.  А  вон опять же  несколько
панцирных,   но   без  панцирей  своих,   сверкая  шелками  да  бархатами,
расталкивают толпу  анатолийскими или  персидскими скакунами.  Султаны  на
шапках у  них и застежки плащей мерцают брызгами бриллиантов и рубинов,  и
всяк уступает им дорогу из уважения к  почетнейшему полку.  А  вон у  того
палисадника похаживает офицер лановой пехоты в новешеньком сияющем колете,
с длинною тростью в руке, с горделивостью в лице, но с заурядным сердцем в
груди.  Там  и  сям посверкивают гребенчатые шлемы драгун,  шляпы н