| |
мятежников меж двух огней. Но
теперь все эти планы из-за указаний, полученных обоими полковниками от
князя Доминика, рушились. Иеремия после всех походов, сражений и трудов
ратных не был достаточно силен, чтобы схватиться с Кривоносом, к тому же и
намерения киевского воеводы были совершенно неясны. Кстати, пан Януш и в
самом деле душою и сердцем принадлежал к мирной партии. Авторитету и
могуществу Иеремии он уступил и вынужден был идти с князем, но чем более
видел оный авторитет поколебленным, тем более был склонен противиться
воинственным намерениям князя, что вскорости и обнаружилось.
Итак, пан Скшетуский докладывал, а князь слушал его в молчании. Все
офицеры при этом отчете присутствовали, все лица при известии об отказе
полковников поугрюмели, а взоры обратились к князю, который спросил
Скшетуского:
- Значит, князь Доминик им не велел?
- Именно так. Мне показали письменный запрет.
Иеремия упер локти в стол и спрятал лицо в ладони. Спустя мгновение
он сказал:
- Воистину это просто в голове не укладывается! Ужель одному мне
надлежит потрудиться, а вместо помощи еще и наталкиваться на препоны?
Ужели не мог бы я - гей! - к самому к Сандомиру в свои поместья пойти и
там спокойно отсидеться?.. А отчего же я этого не сделал, если не оттого,
что отечество свое люблю!.. И вот мне награда за труды, за убытки в
имении, за кровь...
Князь говорил спокойно, но такая горечь, такая боль звучала в голосе
его, что все сердца стеснились от огорчения. Старые полковники, ветераны
Путивля, Старки, Кумеек, и молодые победители в последних сражениях
взирали на него с невыразимой озабоченностью, ибо понимали, какую тяжкую
борьбу с самим собой ведет этот железный человек, как чудовищно должна
страдать гордость его от посланных судьбой унижений. Он, князь "божьей
милостью", он, воевода русский, сенатор Речи Посполитой, должен уступать
каким-то Хмельницким и Кривоносам; он, почти монарх, недавно еще
принимавший послов соседних владык, должен уйти с поля славы и запереться
в какой-нибудь крепостце, ожидая либо результатов войны, которую будут
вести другие, либо унизительных договоров. Он, рожденный для великого
предназначения, ощущающий в себе силы таковому славному жребию
соответствовать, вынужден признать себя бессильным...
Огорчения эти заодно с лишениями отразились на его облике. Князь
сильно исхудал, глаза его впали, черные как вороново крыло волосы начали
седеть. И все же великое трагическое спокойствие выражалось на лице его,
ибо гордость не позволяла князю обнаружить на людях безмерность своих
страданий.
- Что ж! Да будет так! - сказал он. - Покажем же сей неблагодарной
отчизне, что не только воевать, но и умереть за нее готовы. Воистину
предпочел бы я более славной смертью в другой какой войне полечь, нежели
воюя с холопами в гражданской заварухе, да ничего не поделаешь!
- Досточтимый князь, - прервал его киевский воевода, - не говори,
ваша княжеская милость, о смерти, ибо хотя и неведомо, что кому судил
господь, но может статься, не близка она. Преклоняюсь я перед ратным
рвением и рыцарским духом твоей княжеской милости, но не стану все же
пенять ни вице-королю, ни канцлеру, ни региментариям, что они усобицу эту
гражданскую пытаются уладить переговорами, ведь льется-то в ней братская
кровь, а обоюдным упрямством кто, как не внешний враг, воспользуется?
Князь долго глядел воеводе в глаза и с нажимом сказал:
- Побежденным явите милосердие, они его примут с благодарностью и
помнить будут, у победителей же в презрении пребудете. Видит бог, народу
этому никто никогда кривд не учинял! Но уж коли случилось, что разгорелся
мятеж, так его не переговорами, но кровью гасить следует. Иначе позор нам
и погибель!
- Тем скорейшая, если на собственный страх и риск войну вести будем,
- ответил воевода.
- Значит ли это, что ты, сударь, дальше со мною не пойдешь?
- Ваша княжеская милость! Бога призываю в свидетели, что не будет это
от недоброжелательства к вам, но совесть не позволяет мне на верную смерть
людей своих выставлять, ибо кровь их драгоценна и Речи Посполитой еще
понадобится.
Князь помолчал и мгновение спустя обратился к своим полковникам:
- Вы, старые товарищи, не покинете меня, правда?
Услыхав это, полковники, словно бы единым порывом и побуждением
движимые, бросились ко князю. Одни целовали его одежды, другие обнимали
колени, третьи, воздевая руки, восклицали:
- Мы с тобой до последнего дыхания, до последней капли крови!
- Веди! Приказывай! Без жалованья служить станем!
- Ваша княжеская милость! И мне с тобою умереть дозволь! - кричал,
закрасневшись, как девушк
|
|
