ней столько воздуха на вздохи берется. Все прямо только
и  сочувствуют,  а  больше  всего  монашечки,  потому  что  она  их  своею
приятностью вовсе завоевала.  Это же  она меня уговорила пуститься в  оные
рискованные приключения,  из-за которых я  чуть было живота не лишился,  а
все  затем,   чтобы  до   вашей  милости  непременно  добрался  и   узнал,
живы-здоровы ли.  Сколько раз она хотела людей послать, да только никто не
вызвался,  пришлось вот мне в  конце концов сжалиться и самому пойти.  Так
что, ежели б не одежа эта, я бы как пить дать с головою расстался. Но меня
мужики за деда всюду принимают, потому как пою я очень приятно.
     У   пана  Скшетуского  от   радости  даже  язык  отнялся.   Множество
воспоминаний и  мыслей теснилось в  голове его.  Елена  возникла перед его
очами как живая,  такая,  какою видел он ее последний раз в Разлогах перед
своим  отъездом  на  Сечь:  краснеющая,  стройная,  прелестная,  с  очами,
черными, как бархат, полными несказанных искушений. Ему казалось даже, что
он  ее  и  впрямь видит,  чувствует тепло ее  щечек,  слышит нежный голос.
Вспомнил он прогулку в вишеннике,  и вопросы,  которые задавал кукушке,  и
смущение Елены,  когда кукушка накуковала им двенадцать мальчонков, - душа
его просто рвалась наружу,  а сердце таяло от любви и радости, в сравнении
с которыми все пережитое было каплею по сравнению с океаном.  Он просто не
понимал,  что  с  ним  происходит.  Ему  хотелось то  кричать,  то  снова,
кинувшись  на  колени,  благодарить бога,  то  вспоминать,  то  без  конца
спрашивать.
     И он принялся повторять:
     - Жива, здорова!
     - Жива, здорова! - отвечал эхом пан Заглоба.
     - И она вашу милость послала?
     - Она.
     - А письмо у тебя, ваша милость, есть?
     - Есть.
     - Давай!
     - Зашито оно, и сейчас ночь. Потерпи, сударь.
     - Да я не в силах. Сам, ваша милость, видишь.
     - Вижу.
     Ответы пана Заглобы делались все  лаконичнее,  наконец,  клюнув носом
раз и  другой,  он  уснул.  Скшетуский,  поняв,  что делать нечего,  снова
предался размышлениям.  Прервал их  конский топот  быстро приближавшегося,
немалого,  как  видно,  отряда.  Это  оказался  Понятовский  с  надворными
казаками,  которого князь  выслал навстречу,  опасаясь,  как  бы  чего  со
Скшетуским не стряслось.


                                Глава XXIX

     Нетрудно представить,  как  воспринял князь сделанный ему  спозаранку
паном Скшетуским отчет об отказе Осинского и  Корицкого.  Все складывалось
наихудшим образом,  и  надо  было иметь столь незаурядный характер,  каким
обладал оный железный князь,  чтобы не  сдаться,  не  отчаяться и  рук  не
опустить.  Напрасно расходовал он  огромные деньги  на  содержание войска,
вотще метался,  как лев в тенетах,  вотще,  являя чудеса мужества, отсекал
одну за другой головы вольнице - все напрасно! Близилась минута, когда ему
придется сознаться себе в собственном бессилье, уйти куда-нибудь далеко, в
спокойные земли,  и  стать безучастным свидетелем всего,  что  творится на
Украйне.  Но что же до такой степени лишило его сил?  Мечи казацкие?  Нет,
нерадивость своих.  Разве,  двинувшись в  мае из-за  Днепра,  ошибался он,
полагая,  что,  когда, словно орел с высот, грянет он на бунт, когда среди
всеобщего ужаса  и  смятения первым саблю  из  ножен  выхватит,  вся  Речь
Посполитая придет ему на помощь и мощь свою, меч свой карающий вверит ему?
А  как  получилось на  самом  деле?  Король  умер,  и  после  его  кончины
региментарство отдано в  другие руки  -  князя демонстративно обошли.  Это
была  первая  уступка  Хмельницкому.   И   не   по  причине  оскорбленного
достоинства болела душа князя, но потому, что растоптанная Речь Посполитая
до  того уже  дошла,  что не  желает стоять насмерть,  что отступает перед
одним-единственным казаком и  дерзкую его  десницу переговорами остановить
надеется.  Со дня победы под Махновкой в княжеский стан поступали известия
одно неприятнее другого:  сперва сообщение о переговорах, воеводою Киселем
присланное, затем весть, что волынское Полесье охвачено разгулом бунта, и,
наконец,  теперь отказ полковников,  ясно показывающий, сколь недружелюбно
главный региментарий,  князь Доминик Заславский-Острогский, к Вишневецкому
настроен.  Пока отсутствовал Скшетуский, прибыл в лагерь пан Корш Зенкович
с  донесением,  что  все  Овручское охвачено огнем мятежа.  Тихий тамошний
народ бунтовать не собирался,  но пришли казаки под командою Кречовского и
Полумесяца и  силком стали заставлять мужиков вступать в  мятежное войско.
Разумеется,  усадьбы и  местечки были преданы огню,  шляхта,  не  успевшая
убежать,  вырезана,  а среди прочих - престарелый пан Елец, давний слуга и
друг семьи Вишневецких. Князь тут же решил, что, соединившись с Осинским и
Корицким, он разобьет Кривоноса, а потом двинется на север к Овручу, дабы,
договорившись с гетманом литовским,  зажать