городской медициной, они уселись 
в задних рядах публики, как и положено взрослым, и не выпускали из рук оружия. 
Внимательнее всех был отец больного, он в основном молчал, раздувая ноздри.
У де Труа затекла рука, которой он сжимал руку Сети, и он был вынужден сменить 
ее. Это действие произвело фурор среди присутствующих. Вот как оказывается 
можно лечить по-городскому! Сети перестал пускать пену, и все были уверены, что 
это произошло от перемены лекарских рук. Они даже стали подбадривать шевалье, 
давай, мол, давай, видишь, ему становится лучше. Они кричали и Сети, 
наклонившись к его уху, чтобы он держался, отец нашел хорошего лекаря и скоро 
привезут городские лекарства. Мальчика вновь стали изводить приступы кашля, 
потом они сменились крупной непрерывной дрожью. Пена на его губах стала 
краснеть. Де Труа понял — это все. Еще немного и он умрет. Он тоскливо оглядел 
вершины мусорных куч, окружавших становище. Что, если де Бриссона нет дома? 
Пульс у Сети исчез, собственно он был уже мертв. Но что было его душой, 
неохотно отлипало от грязного тельца. Шевалье лихорадочно соображал, что ему 
делать. Он понимал, что не проживет и нескольких мгновений после смерти этого 
парня. Он наклонился к его воспаленной голове и сделал вид, что что-то шепчет 
ей на ухо. Мальчик наконец умер, но выглядело это так, будто «лекарь» уговорил 
его заснуть. Де Труа оглядел окружающих.
— Он спит. Пока не привезут лекарства.
Толпа зрителей возбужденно загалдела, обсуждая сообщение.
— Тише, вы разбудите его.
— Тише! — приказал вожак, — Сети спит.
Следующие несколько часов напоминали бесконечный дурной сон. В полном молчании, 
среди густой дымной вонищи разлагающихся отбросов, под взглядами десятков пар 
любопытствующих глаз, рука об руку с быстро холодеющим трупом, де Труа 
продолжал сжимать своими пальцами кисть мальчика — в этом был символ 
осуществляющегося лечения.
«Даже если барон дома, он может просто отказаться ехать на эту помойку».
Наконец наступил момент, когда де Труа показалось, что эти глазастые статуи 
начали о чем-то догадываться. Особенно дети. Где же этот дьяволов гонец! ?
Один какой-то мальчишечка, по детской невинности своей, презревший строгое 
приказание «чужого доктора» не приближаться к месту лечения, как-то прополз за 
кучами тряпья и лизнул брата любопытным языком в мочку уха и тут же вскочил с 
веселым объявлением.
— А Сети сдох! А Сети сдох!
Жители Тофета соображают медленно. Вожак и другие мужчины медленно поднялись с 
корточек, выставляя свои копья. Де Труа не знал, что им говорить. Вернее знал, 
что говорить, что бы то ни было, бессмысленно. Сейчас они сообразят, что их 
обманули и тогда…
Копья поднялись в руках дикарей.
— Эй вы, твари! — донесся откуда-то сверху грубый начальственный голос, — ну-ка 
бросайте свои палки!
Вожак попытался было что-то крикнуть в ответ, но все его «воины» немедленно 
выполнили приказ. Мыслимое ли дело, чтобы житель Тофета не подчинился человеку 
в белом плаще с красным крестом?!



ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ПОДВИГИ РЕНО

За Иорданом имеется гряда невысоких гор, иногда подходящих к реке вплотную, а 
за этой грядой расположена сухая каменистая степь. Путешествовать там можно 
только очень хорошо зная расположение источников. У Рено была старая карта, 
составленная еще во времена первого крестового похода, кроме того ему удалось 
нанять двоих арабов проводников. «Войско» графа состояло из тридцати примерно 
рыцарей, которых неудачи и несчастья довели до того, что они готовы были 
пуститься в любую авантюру ради денег. Не у всякого был даже свой оруженосец. 
Своему знаменитому предводителю подчинялись они беспрекословно и верили в его 
счастливую звезду.
О цели своего предприятия Рено Шатильонский сообщил своим соратникам в самых 
общих чертах. Мол, собирается он добиться славы в войне с сарацинами, отомстить 
за недавние набеги гулямов дамасского эмира. Соратники согласно кивали, понимая,
 что война ради славы, как правило, приносит хорошую добычу.
Рено был мрачен, в нем не было заметно того возбуждения, которое обычно 
сопровождает начало любых военных действий. Тот, кто взялся бы присмотреться к 
графу повнимательнее, сказал бы, что скорей всего знаменитому вояке наплевать 
на то дело, которое он затевает. Но некому было присмотреться, среди спутников 
Рено не было людей созерцательного склада.
Всеми приготовлениями руководил мажордом графа, Филомен. Он хорошо знал все 
привычки и обыкновения хозяина, и постарался, чтобы экспедиция была 
подготовлена не хуже, чем всегда.
В октябре, в Палестине жара начинает спадать, но все равно, человеку 
облаченному в железные доспехи, лучше передвигаться в утренние и вечерние часы. 
К вечеру первого дня, войско добралось до старинного колодца, возле которого 
два сирийца поили небольшую отару овец. Появление назорейских рыцарей не 
произвело на них особого впечатление. Последние годы в здешних местах, в 
общем-то, царил мир, к тому же эти пастухи считали себя подданными султана 
Саладина. Когда у них, по приказу Филомена, начали отбирать овец для рыцарского 
ужина, они возмутились.
— Что они там кричат? — спросил Рено.
— Не понимают, почему они должны отдать нам своих овец.
— Повесить!
— Но-о, — Филомен был человек совершенно бессердечным и сам считал, что эти 
крикуны заслуживают наказания, но повесить?!
— Прошу прощения, мессир, я не ослышался?
— Да, повесить, того что постарше.
— Мессир, если уж вешать то обоих. Второй побежит в деревню…
— Я непонятно выразился!
Через минуту се