ой, загорелый до черноты старик в красных стоптанных чувяках 
бесшумно болтался над источником, на ветке сухого карагача.
Дальше продолжалось в том же духе. Рено упорно скакал на восток и делал вещи, 
которые были нелепы с любой точки зрения. Десятка полтора человек было казнено 
за прегрешения даже меньшие, чем брань старика возле колодца. Подожжено и 
развеяно по ветру три небольшие деревеньки. Добыча была ничтожной и из нее граф 
не требовал себе доли. Рыцари удивлялись, осторожно пожимали железными плечами, 
тихо сплетничали, когда рядом не было Филомена.
Протянулся извилистый пыльно-дымный след по заиорданским степям. Когда эмиру 
Хасманта донесли об этом, он сначала не поверил. К мирной жизни привыкаешь 
также, как к бесконечной войне. Он долго даже не хотел посылать людей, чтобы 
проверить правда ли, что назорейский отряд грабит пограничные села и угоняет 
скот. Когда он все-таки сделал это, то надеялся втайне, что это известие 
окажется ложным, или хотя бы сильно преувеличенным. Кому, как не эмиру было 
знать, что особого богатства в тех местах не награбишь.
Рено Шатильонский становился все мрачнее и замкнутее. Пролитая кровь возбуждает 
только новичков, и только в первый момент, потом она ложится камнем на сердце. 
Рыцари между собою уже все громче говорили о том, что такими военными 
действиями особой славы не добьешься.
Однажды, рано утром, рыцари Рено Шатильона пересекали сухую долину, направляясь 
к источнику под названием Бен-Хальнас. Солнце поднялось уже высоко и палило как 
летом. Кони еле-еле передвигали ноги, рыцари везли свои шлемы на остриях копий, 
головы были покрыты белыми льняными покрывалами. Время, казалось, запеклось на 
жаре и сколько лошади не будут дробить копытами мелкие камни, из этой долины не 
выбраться никогда.
Филомен первым заметил, что по неширокой лощине спускающейся с левого склона в 
долину движется караван. Вернее, он решил сначала, что это мираж. Верблюды, 
погонщики, белые полотняные беседки на верблюжьих горбах, тюки, всадники. 
Разбуженные его криком, рыцари очнулись разом от сонной одури и уставились в ту 
сторону, куда указывала нагайка Филомена.
Караванщики тоже заметили назореев и остановились, караван замер.
Несколько мгновений казалось, что видение сейчас исчезнет. Удостоверившись, что 
это не видение, Рено Шатильонский потряс копьем в воздухе и громогласно 
воскликнул.
— Гроб Господень!
Этот старый клич крестоносцев во все времена мертвых поднимал с земли и ставил 
в строй. Ответом графу был недружный и негромкий отклик.
— Защити нас!
Рено повторил восклицание, и второй раз рыцари ответили с большим азартом, 
начали выбирать поводья, разворачивать лошадей и вскоре навстречу оцепеневшему 
от ужаса каравану катила волна белой душной пыли с неумолимым железным ядром 
внутри. Не доезжая шагов пятьдесят до первого верблюда, «армия» Рено 
остановилась, и когда осела пыль, крестоносцы увидели, что к ним приближается 
одинокий, богато одетый всадник в белом тюрбане. Он остановился перед графом, 
безошибочно определив в нем старшего, и заговорил на лингва-франка.
— Я приветствую благородных назорейских воинов на землях эмира Хасманта, друга 
и данника султана Саладина.
Одним этим приветствием сарацин обозначил политический смысл ситуации.
— Кто ты такой? — грубо спросил Рено.
— Меня зовут Хасан аль-Хабиб, я дамасский купец, а это мой караван, мы 
направляемся в Александрию.
Купец был статен, хорош собой, на поясе у него болталась сабля в богато 
украшенных ножнах, он уверено, по-кавалерийски держал повод. Словом, мало 
походил на купца.
— Какой же ты товар везешь, купец аль-Хабиб?
— Груз мой навряд ли заинтересует благородных рыцарей, но чтобы их ожидания не 
оказались обманутыми, я готов заплатить две тысячи золотых мараведисов в обмен 
на возможность спокойно продолжать путь.
Сумма была гигантская, и по железному назорейскому строю прокатился 
удовлетворенный ропот. Две тысячи золотых, это намного превосходило самые 
смелые ожидания искателей удачи в начале предприятия.
Единственный, кто не обрадовался, был Рено.
— Если ты готов заплатить такие деньги за то, чтобы осталось тайною, что именно 
ты везешь, значит от денег стоит отказаться.
Купец побледнел, но сохранил достоинство, и ответил по возможности светски.
— Я ценю благородство твоего характера, рыцарь. Ты предпочитаешь истину золоту; 
но поверь мне, что это тот редкий случай, когда мудрость заключается в том, 
чтобы предпочесть золото истине. Тем более, что сумма удваивается. Четыре 
тысячи золотых мараведисов.
Рыцари стали громко требовать, чтобы условия Хасана были приняты. Что же, 
теперь драться из-за чьего-то неуемного любопытства. К тому же неизвестно 
сколько у каравана охранников.
— Я съезжу за деньгами, — сказал купец, уверенный, что они договори