Русская эмигрантская критика обратила
внимание на Н. после выхода <Машеньки>, ге-
роиня которой была воспринята как символ
России. <Ни один из писателей его поколения
никогда не получал такие восторженные откли-
ки со стороны старших собратьев> (З.Шахов-
ская). И.Бунин в 1930 отозвался о Н. как о
первом, кто <осмелился выступить в русской
литературе> с новыми формами искусства, за
что <надо быть благодарными ему>. По словам
Г.Струве (1930), Н. никогда не находился во
власти своих тем, но вольно и напряженно ими
играл, причудливо и прихотливо выворачивая
свои сюжеты. Самое значительное приобрете-
ние эмигрантской литературы увидел в Н. Е .За-
мятин. Одобрительными были отзывы М. Алда-
нова, Г.Газданова, один из самых ранних и вер-
ных ценителей Н. - В.Ходасевич. Критики
одобряли его <изобразительную силу>, дар
<внешнего выражения>, изобретательность,
формально-стилистические и психологические
находки, меткость, зоркость взгляда, остроту
сюжета, умение показать неожиданный разрез
обычного, мириады живописнейших мелочей,
физиологическую жизненность, сочность, кра-
сочность описаний. В умении <чувственного
восприятия мира мало найдешь равных ему не
только в русской, но и вообще в современной
литературе>, - писал критик М.Кантор (1934),
а в игре с языком, в степени смелости исполь-
зования художественных приемов Н" по сло-
вам П.Бицилли, <идет так далеко, как, кажется,
никто до него> (1939). Но в целом отношение
русской эмигрантской критики к Н. двойствен-
но: <Слишком уж явная <литература для лите-
ратуры> (Г.Иванов, 1930): <очень талантливо,
но неизвестно, для чего...> {В.Варшавский,
1933). Такое отношение к Н. характерно для
критики, воспитанной на гуманистических тра-
дициях русской классической литературы и
лишь смутно сознававшей, что перед ней - но-
вая литература с новым отношением к человеку
и миру. Один из лейтмотивов этой критики -
Н. все равно, о чем писать, лишь бы прясть сло-
весную ткань, его проза - самоцель; даже Бу-
нин назвал его <чудовищем>.

Н. сравнивали с Прустом, Кафкой, немецки-
ми экспрессионистами, Жироду, Селином, в
подражании которым его упрекали. Варшав-
ский на примере Н. доказывал, что на смену
<вымирающей,  неприспособившейся  расе>
серьезных русских писателей, <последних из
могикан>, вроде Бунина, приходит <раса более
мелкая, но более гибкая и живучая>, успешно
овладевшая искусством писать легко и ни о
чем; <за стилистическими красотами кроется
плоская пустота...>. Произведения Н. восприни-
мали и как онтологическую клевету: <обезобра-
жены не отдельные черты> человека, а его
<глубочайшее естество...> (К.Зайцев). Призна-
ние получила теория <героев-манекенов>: писа-
тель показывает механистичность, автоматизм,
обездушенность, пошлость современных людей
{М.Цетлин), тем самым оправдывалась жесто-
кость автора и возникала возможность симво-
лического прочтения: персонажи - символы,
художественная реальность - модель. Но в
целом критики считали Н. <странным писате-
лем>, сущность которого загадочна. Наиболее
близкое современным западным литературным
теориям толкование творчества Н. дал Ходасе-
вич (1937), полагавший, что его главная тема
- механизм творчества, его цель - <показать,
как живут и работают приемы>. Он писал о
двоемирий Н.: о сосуществовании в его творче-
стве воображаемого мира и реальной жизни,
причем первый - более действительный. О
двоемирий писали и сторонники интерпретации