тех немногих народов, которые любят сущность христианства, крест, - писал 
французский историк Леруа-Болье, - он не разучился ценить страдание, он 
воспринимает его положительную силу, чувствует действенность искупления и умеет 

вкушать его терпкую сладость". Действительно, русский человек уважает страдание 

как таковое, независимо от тех или иных положительных качеств, которые могут 
его 
сопровождать, - уважает потому, что всякое страдание есть участие в страстях и 
в 
смерти воплощенного Слова, "запечатлевшего - как учил св. Ириней - Свой крест 
на 
всех и на всем". Он принимает страдание потому, что за всяким страданием стоит 
единственная жертва, принесенная Сыном Божиим, ставшим Человеком (и уже ясно, 
что монофизитство тут ни при чем). Страдание, таким образом, становится великим 

благом само по себе, оно само по себе ведет к сокровищнице благодати. Когда 
человек страдает и "несет свой крест", врата Рая тем самым открываются перед 
ним. Когда он полностью принимает солидарность всего человечества, как в вине, 
так и в вытекающем из вины страдании, он тем самым преодолевает то и другое и 
готовит путь для такого же общего воскресения и излияния благодати на всех.
   Следует еще подчеркнуть, что речь тут идет не столько о так называемом 
юридическом искуплении, сколько о проникновенном, страждущем, органическом, 
сущностном участии в страждующей и вместе с тем неиссякаемо изобильной жизни 
Христа.
   С идеей преображения всего творения в русском религиозном сознании связана 
идея всеобщего спасения. Это и неудивительно преображение, "новая земля и новое 

небо" и спасение - это все то же самое. Это все - одна и та же идея, только 
рассматриваемая с разных сторон. Русская религиозная совесть никогда не 
удовлетворялась зрелищем личного спасения одной индивидуальной души, она всегда 

была озабочена общим спасением. Все души связаны между собою и ни одна не 
приходит к Богу без того, чтобы не увлечь за собою других. Следовательно, 
спасаться надо вместе, а не каждому в отдельности. Достоевский прекрасно 
выразил 
эту мысль, говоря, что "все отвечают за всех". Здесь перед нами - своего рода 
духовный коллективизм, имеющий, возможно, своим основанием древний, 
унаследованный от предков и уходящий в тьму веков коллективизм сельского "мира",
 
до такой степени укоренившийся в обычаях и нравах страны, что он сохранился до 
самой революции. Черты этого духовного коллективизма, этой жажды общего 
спасения 
для всего народа, для всего человечества, для всей вселенной, присущи всей 
русской мысли, и верующей, и неверующей. "Спасен будет тот, кто спасает", - 
сказал Владимир Соловьев, и тут он сходится не только с теми, кто верит, как он,
 
- с Достоевским, с Константином Леонтьевым, со славянофилами, но и с 
представителями противного лагеря: с Белинским, с Бакуниным, с Герценом, с 
Чернышевским, с Лениным. И те ищут тоже, хотя и в секуляризированной форме, 
спасения для народа и для человечества, они тоже исповедуют, что избавление от 
зол и страданий должно совершиться не для отдельного человека, а для всех.
   Но, конечно, своего подлинного сверхъестественного величия эта характерная 
черта русской души достигает у русских святых. Поэтому нет большей ошибки, как 
представлять себе русских святых судорожно сосредоточенными на себе самих и 
занятыми исключительно спасением собственной души. Даже самые мистические из 
них 
никогда не относятся с безразличием к судьбе ближнего и к судьбе мира. Уход от 
мира является для них не чем иным, как только средством, путем к более тесному 
единению с Богом. К тому же он почти никогда не бывает у них окончательным. 
Достигнув своей цели, они обычно возвращаются к людям, чтобы принести им в 
утешение спасительную весть. Русские святые очень человечны и вместе с тем 
очень 
активны. Многие из них обладали перворазрядными организаторскими способностями 
и 
были наделены темпераментом борцов и апостолов. Они с одинаковой силой и 
мужеством борются с язычеством и со злой волей князей. Русская мистика всегда 
была очень активной. Она очень глубока, очень сильно переживается внутренне, и 
вместе с тем она всегда готова бороться со злом, где бы она его ни встречала. 
Этим она отличается от куда более созерцательной и куда более пассивной мистики 

византийской.
   Ввиду всех этих стремлений и предрасположений русской души, нетрудно понять, 

что христианская вера, проникая на берега Днепра, нашла в этой душе особо 
благоприятную почву. Великое христианское благовестие дало этой душе в области 
абсолютного ту точку опоры, которой она не находила в мире преходящих ценностей.
 
Оно дало метафизическое оправдание той дискриминации, которую русский человек 
инстинктивно проводил по отношению к земной действительности. В русской душе