безгрешности, моральному совершенству, преображению души. Русская духовность 
выражается в древней духовной традиции Православия и добротолюбия, иконописания 

и церковных песнопений, благочестия, старчества и подвижничества отечественных 
святых.
   Понятие русской духовности обусловлено "естественной и первобытной 
географией 
русской души".
   Огромные однообразные равнины, безграничные дали, где безмерная 
бесконечность, сверхъестественность составляют как бы часть каждодневных 
переживаний, определяют образ этой души и ее духовный склад. Как и просторы ее 
родной земли, она сама не знает границ. То чувство ясно определенной формы, 
которым так гордятся латиняне и греки, ей чуждо. Ей присущи от природы 
отсутствие рубежей и отсутствие меры, и щемящие противоречия, напоминающие 
резкую изменчивость климата ее страны. Как над ее родными степями, в ней 
разражаются грозы и проносятся вихри.
   "Мы огромны, - любил повторять Достоевский, - огромны как матушка Россия". 
Русский человек мучается огромностью и безбрежностью своей земли. Для русского 
духа, для русского человека земля имеет немалое значение. Есть нечто 
мистическое 
в его отношении к ней. Первобытный дионический элемент в нем еще не угас. Он 
вошел и в русское христианство, придав ему особые черты, которых нет в 
христианстве византийском. Так, это в известной степени сказывается на культе 
Божией Матери. Черты духовного радикализма у русского народа, выражающиеся в 
большой доле безразличия к миру и к его благам, также определены в значительной 

степени строением Русской земли. В стране неограниченных далей и безмерных 
протяжений, с суровым климатом, почти без всяких внутренних рубежей и без 
определенных внешних географических границ, широко открытой для всевозможных 
нашествий, человек легко приобретает сознание своей физической слабости и 
бренности своих дел. Зачем, думает он, накапливать и дорожить тем, что обречено 

на гибель? К чему подчиняться юридическим нормам, которые сегодня имеют силу, а 

завтра потеряют всякое значение? Человек инстинктивно сосредоточивает 
привязанность на том, чего никто не может у него отнять. За этим духовным 
радикализмом, однако, не таится влечение к полному уничтожению. Он не восстает 
против самого принципа жизни.
   Это безразличие вовсе не означает, что русский народ менее грешен, чем 
другие. Наоборот, он, может быть, даже более грешен, но он и грешен по-другому. 

Когда он бывает привязан к земным благам, к суетности и бренности земли, он к 
ним привязан своими грехами, а не своими добродетелями и не своими 
представлениями о правде или своим идеалом святости. Действительно, западный 
человек дорожит своим социальным положением, своей собственностью и своими 
жизненными удобствами не в силу своих слабостей и пороков, а в силу своих 
социальных добродетелей, религиозно обоснованных и оправданных. У него есть 
идеология, которая все это оправдывает. У русского человека такой идеологии нет.
 
В глубине души он ничуть не уверен в том, что его собственность свята, что 
пользование жизненными благами оправдано и что оно может быть согласовано с 
совершенной жизнью.
   Эта отчужденность, эта свобода духа лежат в основе русского бунта против 
буржуазного мира, бунта, в котором сходятся революционеры и реакционеры. 
Русская 
идея противоположна идее буржуазной. Ей присуще сознание, что непреходящего 
града нет на земле и что не приходится искать его в будущем: поэтому у нее не 
бывает слишком многих связей с земным градом. Духовное кочевничество - 
характерная русская черта, неотъемлемо присутствующая в русском идеале, и тип 
"странника" есть самый выразительный русский тип. Гоголь, Толстой, Достоевский, 

Константин Леонтьев, Вл. Соловьев - все были "странниками" и по своему 
духовному 
складу, и по своей внешней судьбе.   Все они - искатели истины. Любовь к 
странничеству противостоит всему "буржуазному" в моральном значении этого слова
   Эта моральная черта безразличия и отчужденности просветляется христианством, 

которое дает ей направленность к небу. В русском христианстве, гораздо больше, 
чем в византийском, взгляд обращается к "небесному Иерусалиму", к "грядущему 
Граду" .Ему свойственна жажда преобразования жизни, ее преображения, пришествия 

нового неба и "новой земли", Царства Правды на земле.
   Эта жажда всеобщего преображения - одна из самых ярких черт русского 
религиозного духа. В противоположность западному духу он стремится, как пишет 
Бердяев, соединиться с источниками бытия, он ищет преображения жизни, а не 
создания культурных ценностей и не тех результатов, которые обычно считаются 
обязательными, будь то в области знания, или морали, или искусства, и т. д.
   Таким образом, русская душа не чувствует себя скованной нормами цивилизации,